| Третий крючок заброшен прямо с небес и предназначен для ее высочества моей души, я давно подцепил бы ее на крючок, если бы знал, где ее искать. Итого, получается четыре. Так я и знал, нас могло быть хоть сто, но и тогда не хватило бы сто первого, нам всегда не хватит меня. Червь, чуть было не сказал Зверь, Червь, что могу сказать я о Черве, у которого до сих пор не хватило ума объясниться, что успокоит этих грызущих термитов в моем балаганчике, что-нибудь такое, чего нельзя было бы с одинаковым успехом сказать о другом? Может быть, пытаясь стать Червем, мне, наконец, удастся стать Махудом? Об этом я не подумал. В таком случае, единственное, что от меня требуется, это стать Червем, и я, несомненно, этого достигну, пытаясь стать Джонсом. В таком случае, единственное, что от меня требуется, это стать Джонсом. Стоп, возможно, он избавит меня от этого, проявит сострадание и позволит остановиться. Не все же розоветь рассвету. Червь, Червь, дело касается нас троих, и черт побери последнего. Кроме того, мне кажется, что я уже сделал, вопреки тому, что, мне кажется, я уже сказал, определенные усилия в этом направлении. Надо бы их отметить, хотя бы мысленно. Но Червь не умеет отмечать. Появилось, по крайней мере, первое утверждение, то есть отрицание, на котором можно строить дальше. Червь не умеет отмечать. А Махуд умеет? Прекрасно, дело пошло на лад. Да, характерной чертой Махуда, среди прочих, является способность отмечать, даже если это ему не всегда удается, определенные вещи, вероятно, мне следовало бы сказать «все», с тем чтобы извлечь из них пользу, подчинить себе. И действительно, мы видели, как он этим занимался, во дворе, в кувшине, в некотором смысле. Я знал, что стоит только заговорить о Черве, как я начну говорить о Махуде, с большим красноречием и пониманием, чем прежде. Каким близким сейчас он мне кажется, когда искоса глядит на медали Дюкруа, пожирателя конины. Час аперитива, люди уже задерживаются, чтобы почитать меню. Очаровательный час дня, особенно если, так иногда случается, на него приходится заход солнца, последние лучи которого, обшаривая улицу из конца в конец, отбрасывают от моей гробницы нескончаемую тень, пересекающую канаву и тротуар. Я любил ее созерцать, тогда я поворачивал голову свободнее, чем сейчас, в ошейнике. Где-то там, далеко от меня, я знал, лежала моя голова, и люди наступали на нее и на моих мух, которые, тем не менее, продолжали красиво ползать по темной земле. И я видел, как люди шли ко мне, прямо по моей тени, а за ними преданно ползли их собственные дрожащие тени. Иногда я путаю себя со свой тенью, а иногда не путаю. И иногда я не путаю себя со своим кувшином, а иногда путаю. Все зависит от того, в каком мы настроении. И часто я смотрел и смотрел, не моргая, пока, переставая быть, я не переставал и видеть. Воистину восхитительный час, совпадающий иногда, как уже отмечалось, с часом аперитива. Но этой радости, которую лично я считал безвредной и неопасной для общества, я ныне лишен, поскольку из-за ошейника мое лицо направлено на поручни, как раз над меню, ибо крайне важно, чтобы предполагаемый посетитель был в состоянии изучить меню, не рискуя, что его собьют с ног. Мясо в этом квартале имело высокую репутацию, и люди приходили издалека, отовсюду, чтобы вкусить его. Исполнив задуманное, они спешили уйти. К десяти часам вечера вокруг становилось тихо, словно в могиле, как говорится. Таков плод моих наблюдений, накопленных за долгие годы и постоянно подвергаемых индукции. Здесь все – убиение и поедание. Сегодня вечером подают рубец. Это зимнее блюдо, или осеннее. Скоро придет Маргарита и осветит меня. Она запаздывает. Уже не один прохожий щелкал зажигалкой у меня перед носом, чтобы лучше разобрать то, что я назвал бы, ради разнообразия, прейскурантом. Слава Богу, с моей благодетельницей ничего не случилось. Я не услышу, как она идет, я не услышу ее шагов, из-за снега. Все утро я провел под брезентом. С наступлением первых морозов она устраивает мне гнездо из тряпок, как следует подоткнув их под меня, чтобы я не простудился. |
