Началось все с того, что в Асбигале, белом сахарном городе, накрытом тенистыми садами, трижды пробили башенные часы.

Навскидку город казался небольшим, но выстроенным высоко, старательно. Скальные образования мешали густой застройке, поэтому вились вверх рассыпчатые пыльные дорожки, обложенные белым камнем, а домики выстраивались башнями, многоэтажными шпилями с круглыми окнами-бойницами. Во всех без исключения окнах сиял пластик.

Маленькие рыночки возникали стихийно, на каждом свободном пятачке. Три-четыре палатки с полосатыми тентами, на каждом прилавке: картридер, но не легкая пластиковая конструкция, а тяжелая черная коробка с горящей зеленым светом щелью.

Продавались: яйца, оплетенные сухой травой; яблоки с розовыми боками, рыба – диковинная длинная, как плеть и почти без плавников.

Командор живо ей заинтересовался и даже взвесил одну на ладони, но тут же выпустил.

– Она чем-то воняет.

– Это ее природный запах, – возмутился продавец. – Болотная рыба вся пахнет тиной и гнилью. Без этого запаха рыба не рыба. Как вы узнаете, когда ее извлекли из болота, если она не воняет болотом? Или мне опрыскать ее духами? И что это тогда будет за болотная рыба? Ты пощупай ее! – не унимался он, впихивая длинное слизистое тело в руки Командору. – Ну? Чувствуешь? Мясо-то, мясо какое! Огонь-рыба.

– Огонь… – повторил Командор. – Ладно, сколько стоит эта дрянь?

– Четвертинку.

– Двадцать пять баксов за тухлую рыбу?

Да черт с ней, рыбой, завершил воспоминание Командор. Яблоки там были неплохи… а рыба – ну на любителя рыбка-то. Не стоила она тех денег.

Все эти путешествия по рынкам – только способ убить время до объявления позиций.

Позиции объявили спустя час, и Командор отправился их занимать, все еще воняющий рыбой и весь вспотевший от небывалой жары.

На одной из крыш, прокаленной солнцем и еле-еле прикрытой умирающим от жажды плющом, стояла и курила женщина с черными пятнами пота под мышками. Ее «бэттер» стоял аккуратно прислоненным к парапету. У женщины на загорелой руке с помощью ремешка была пристегнута фляга, к которой она то и дело прикладывалась.

– Опоздал, – сказала она.

Командор потянулся, выглянул из-под козырька на утомленный жарой город.

– Еще уйма времени, – отозвался он, – необязательно торчать здесь столбом. Мунга, ты просто привлечешь внимание.

Мунга задумалась, покусала крепкими зубами горлышко фляжки.

– «Занять позицию» – это значит прийти на точку…

– …и не торчать на ней столбом, – закончил Командор. – Сядь, Мунга.

Она подумала немного и нерешительно уселась рядом с ним. Командор зевнул, прикрыв рот предплечьем, потянулся и сказал с ноткой зависти:

– Хорошо на воде работается. Свежо…

Некоторое время сидели молча. Снизу иногда приплывали подогретые волны ветерка, но одетые в тяжелую плотную форму полицейские никакого облегчения не ощущали. Пятна пота под мышками Мунги расплылись почти до груди. Она стала реже прикладываться к фляжке и чаще задышала.

– На жаре пить вредно, – покосившись, сказал ей Командор. – Знаешь, сердце – это такая мышца, которая рассчитана на сто лет…

– Тихо, – оборвала его Мунга и вдруг свесилась вниз, разглядывая что-то за иссохшим кружевом плюща.

По узкой улице шла женщина. На голове она несла корзину с недавно выстиранным бельем и одной рукой придерживала ее, а второй – непомерно большой живот. Женщина переваливалась с боку на бок, корзина колыхалась, но так ловко удерживалась, что ни разу не накренилась.