На рассвете когирцы залили водой кострища, оседлали коней и двинулись дальше. После полудня вернулся головной дозор. Конан узнал, что впереди, примерно в полете стрелы, дозор обнаружил еще одну теснину. Она тянется с северо-востока, по ее дну тоже течет ручей и змеится дорога. И на дороге видны следы множества копыт. Следы довольно свежие, очень похоже, что перед когирцами движется на юг большой отряд конницы.

Конан в сердцах сплюнул и помянул Крома. И спросил У Тахема:

— Куда ведет это ущелье?

Стигиец был мрачен, ему тоже совершенно не понравилось донесение разведчиков.

— В Агадею. По ней каждое лето проходят несколько кхитайских и вендийских караванов. Они торгуют в Даисе, потом по перевалу Сам-Хтан идут в Когир, а оттуда — в Нехрем и далее. Когда-то здесь проходил Великий Путь Шелка и Нефрита.

— Эти купцы тоже платят афгулам?

— А то как же? Но дело того стоит. С Агадеей очень выгодно торговать, купленные там товары даже в Хаббе и Хоарезме можно продать втридорога, что уж говорить о Немедии и Аквилонии. Купцы и назад бы охотно шли этим же путем, если бы не осенние ураганы.

Конан повернулся к десятнику, командиру головного дозора.

— Чьи следы? Удалось разобрать?

Десятник ответил, что следы оставлены когирской тяжелой конницей, их ни с какими другими не спутаешь. Конан кивнул. Десятник прав, подумал он, подкова когирского боевого коня выглядит необычно, у нее пять шипов — три посередке, два по краям. Кроме когирцев, нехремцев и агадейцев никто в этих краях не оснащает армию шипастыми подковами, но у горногвардейской форма совсем другая. Откуда тут взялся еще один когирский отряд?

Вместе с Тахемом и десятником он проехал вперед, свернул в долину и вскоре спешился у бывшего лагеря. Он насчитал около тридцати кострищ, вчетверо больше, чем осталось на пути его отряда. Пришельцы с севера не ставили шатров, должно быть, спешили. Они тоже поохотились в дороге, оставив вокруг кострищ уйму обглоданных костей и птичьих перьев. А еще у них было вволю золотистого агадейского вина — бродя вдоль ручья, Конан нашел десятки расколотых тыквенных бутылей, от них исходил знакомый приятный запах.

Сколько дней назад заночевал тут загадочный отряд? Два, три? Угли давно остыли, зола осталась целехонька — по долине не гулял даже легчайший ветерок. «Не больше суток прошло», — сказал себе Конан без особой уверенности.

Он вернулся к отряду и приказал всем держаться настороже. Лучники и арбалетчики ехали с оружием на изготовку, шаря глазами по крутым склонам — не притаился ли где меткий вражеский стрелок. Остальные воины надели шлемы и опустили забрала, прикрылись щитами, наклонили вдоль земли длинные копья.

Ущелье впереди было достаточно широким для фронтальной атаки, а на склонах среди бесчисленных уступов и углублений смогла бы укрыться целая армия. «Если нас подстерегают три или четыре сотни регулярной конницы, — подумал Конан, — то вся надежда на головной дозор». Ему вдруг представилось, как из-за ближайшего поворота навстречу выплескивается ощетиненная копьями лава, как его отряд в панике мчится назад, и вдруг из ущелья, где чернеют кострища, вылетает еще сотня-другая кавалерии. Да, местечко в самый раз для засады. Если у тебя полтысячи всадников, которых не жаль положить костьми ради горстки отчаянных когирских партизан. Ради Конана, киммерийского бродяги, который взялся за невыполнимую работу.

— Нападут — не отступать, — скомандовал он. — Пробиваться.