— Как ты думаешь? — спросил ее Билли, появившийся из кухни. Это искусство или художник, который задолжал мне по счету, меня надул?

Она улыбнулась:

— Они мне нравятся.

Он посмотрел оценивающе.

— Пожалуй, мне тоже, — заметил он, все еще держа испачканную мясом вилку. — Ужин почти готов.

Кэйт кивнула, и Билли снова исчез на кухне. Она не могла не признать: Билли Нолан был первым мужчиной, к которому ее настолько сильно влекло. Желание было слишком страстным, чтобы дать покой, и слишком умиротворяющим, чтобы быть безрассудным. Скорее всего, дело кончится слезами. И дождь за окном казался тому порукой.

— Эй! Не хочешь немножко помочь? — спросил Билли, опять выскочив из кухни, теперь уже с тарелками и столовыми приборами. — Ты сервируешь стол. — Он снял с каминной доски два подсвечника, свечи в них были коренастые и разной высоты. — Экономим, — пошутил он. — Свечи. Бумажные салфетки. И работа.

Кэйт, улыбаясь, стала накрывать стол. Она поставила бокал для Билли и достала соль и перец. Спички лежали на кофейном столике, и она взяла одну, чтобы зажечь два черных фитиля. Неожиданно Кэйт подумала, что, может быть, в последний раз Билли использовал эти свечи, когда ужинал — и спал — с Биной. Она так и застыла со спичкой, пока та не догорела до самых ногтей. Затем она выбросила ее, а с нею и саму мысль о Билли и Бине и обо всех других и отошла от стола.

Чтобы отвлечься, Кэйт стала перебирать французские книги, аккуратно выстроенные на полках Билли. Она напомнила себе, что не собиралась ничего разведывать и не будет смешивать прошлое с будущим, но любопытство брало верх, хотя что-то спросить она стеснялась.

— Как дела с французским? — крикнула она в кухню.

Билли появился с готовым загадочным блюдом и принялся раскладывать его по тарелкам.

— О, я люблю французский. Он не так богат, как английский, но в нем есть тонкости, которых у нас нет.

Кэйт села к столу и положила салфетку на колени.

— Ты учил его в школе? — поинтересовалась она, принимая из его рук тарелку и подозрительно рассматривая ее содержимое.

— Немного, — ответил Билли. Он наполнил свою тарелку и сел.

Кэйт осторожно попробовала жаркое — вкуснейшее, мясо стало таким нежным, что само отходило от костей.

— Вкусно?

— Очень. Правда. — Она откинулась на стуле и улыбалась ему. — Ты, наверно, был ужасным ребенком? Настоящим классным клоуном, — заметила она.

С полным ртом он мотнул головой. Проглотив, он смог ответить:

— Нет. Я даже не разговаривал в классе. Я так заикался, что был самым стеснительным. Я не хотел ни с кем говорить.

Кэйт положила вилку и уставилась на него. Она почти забыла о его легком заикании. Но этот недостаток, как ей было известно, почти невозможно вылечить до конца, и многие методы дают лишь временное улучшение.

— Как же… когда ты избавился…

— О, я прошел с этим через все школьные годы. Но в колледже у меня была хорошая учительница французского, и я заметил, что на французском я не заикаюсь. Это было странно — говорить что захочешь, не опасаясь, что на каком-то слове или звуке обязательно запнешься.