|
— Носишь камень?
— Ношу, — произнесла Паша и вынула из-за пазухи висевший на тонкой золотой цепочке вместе с крестом и образком черный плоский камень с узорной надписью.
И это — крест и амулет на одной цепочке — было так же странно и неподходяще одно к другому, как обстановка комнаты и икона, как сама княжна и ее имя.
— Носишь, так и не бойся, — уверенно сказала татарка и, поднявшись с ковра, положила тихо руки на колени княжны и радостно продолжала: — Чего томишься? Он будет твой, он любит тебя. Вот скоро вернется…
— Любит? — страстно воскликнула Паша. — Любит? Почем знаешь?.. Смотри, сколько красавиц сейчас на Москве… Лопухина, Нарышкина, Измайлова… да всех и не перечесть… А я… Ведь они меня зовут черномазой.
И на ее смуглом лице проступил румянец.
— А ты лучше всех, — ответила Сайда.
— Ах, Сайда… любит, любит!.. Ты все болтаешь. Зажги огонь.
Княжна резко встала.
Сайда поднялась, опустила фонарь, подошла к курильнице, зажгла от углей палочку душистого алоэ и засветила фонарь. Потом опустила тяжелые занавеси окна. После этого она снова села на ковер, поджав под себя ноги.
Матовый свет фонаря с легким зеленоватым оттенком производил впечатление лунного света. Лицо Паши казалось бледным, и ярче горели на бледном лице черные глаза.
Она ходила по мягкому ковру, сжав за спиной тонкие руки.
А Сайда тихо и монотонно говорила:
— Сайда все видит. Сайда ночи не спит, все молится и гадает. И разве мужчина может спрятать любовь? Любит он тебя… И сама ты это знаешь…
Княжна вдруг улыбнулась. Да, это правда, разве может мужчина, особенно юный, скрыть свою любовь от любящей женщины?
— Сайда, милая Сайда, — воскликнула Паша и, подбежав к татарке, крепко обняла ее и поцеловала в морщинистую щеку. — Любит, любит… Федя, милый, — в неудержимом порыве прошептала она.
И она вспомнила робость Дивинского в ее присутствии, его загорающиеся глаза, трепетное пожатие его руки. Она не знала, не задумывалась и знать не хотела, какая сила потянула ее к этому стройному, юному офицеру с серыми смелыми глазами, смотревшими на нее с таким робким обожанием. Между ними еще не было сказано ни слова, но они поняли друг друга. Князь смотрел, по-видимому, благосклонно на их зарождающееся чувство.
Но новая мысль опять омрачила ее настроение.
— Двенадцать дней его нет, — упавшим голосом сказала она. — Что с ним, вернется ли?
— Почему не вернется? — возразила татарка. — Он не дитя, да и не один поехал.
— Ах, ты ничего не понимаешь! — с досадой крикнула княжна, топнув ногой. И снова беспокойно заходила по комнате.
От отца она знала все значение посольства, и хотя не вполне понимала создавшееся положение, но, видя отца озабоченным и тревожным, сама не зная чего, боялась.
Последние два дня Григорий Дмитриевич был до такой степени озабочен, что с утра, пока еще дочь спала, исчезал из дому и возвращался, когда она опять уже спала. По получении известия от верховников о согласии Анны на кондиции, князь принял самое деятельное участие в обсуждении вместе с верховниками, которые его особенно чтили и уважали, вопросов, касающихся дальнейшего устройства управления.
Под влиянием смутных опасений Паша решила пойти узнать, не дома ли отец.
— Я пройду к отцу, — сказала она и вышла из комнаты.
По узкой лестнице она спустилась на первый этаж, где были приемные комнаты и деловой кабинет князя. Многочисленные лакеи уже зажигали огни.
Через ряд просторных зал, где Григорий Дмитриевич не раз устраивал волшебные празднества в честь юного императора, через огромную столовую Паша прошла к кабинету отца. |