Дивинский почтительно и робко едва прикоснулся к ней.

— Ну, как… вы здоровы? Слава Богу!.. — говорила Паша, не спуская с него глаз.

Мало-помалу и Дивинский овладел собою. Он поднял голову.

— Я прямо с дороги, мне надо видеть Григория Дмитриевича, — начал он. — Я не ожидал увидеть вас сегодня. Простите за мой вид.

И он опять взглянул на свои сапоги.

— Я всегда рада вам, — тихо ответила Паша, и ее голос слегка дрогнул. — Слава Богу, что вы вернулись, — еще тише добавила она. — Я так ждала вас! Но садитесь же, вы устали.

— Так вы ждали меня? — повторил Дивинский, приближаясь к ней и осторожно беря ее за руку.

— Я ждала вас, — тяжело дыша, ответила Паша, не отнимая руки.

— А я, — шепотом произнес Федор Никитич, — я только о вас и думал… Только и ждал встречи с вами… Я ни на минуту не забывал о вас. И в мечтах о своей судьбе я всегда видел вас рядом с собой…

Он крепче сжимал руку княжны и ближе подвигался к ней. Он чувствовал на своем лице жар ее пылающего лица.

— Давно, давно, не знаю когда, мне кажется, всегда, только о вас и думал, мечтал, надеялся, любил…

Последнее слово вырвалось у него, и словно порвалась какая-то узда, удерживавшая его. Магическое слово сразу сделало близким и доступным то, о чем он мечтал бессонными ночами, что казалось ему так бесконечно далеким.

И это слово сладкой болью отозвалось в страстном сердце внучки Абдул-мирзы, чья огненная кровь кипела в ее жилах.

С тихим, блаженно-страдальческим вздохом Паша вся подалась вперед и судорожно крепко обняла Федора Никитича.

— Федя, милый!..

Шум шагов нарушил очарованье. Тихон в сопровождении двух лакеев входил в залу. Лакеи несли за ним подносы с вином и закуской. Увидя княжну, Тихон заметно удивился.

— Тихон, — весело воскликнула княжна. — Отчего один прибор? Я тоже голодна!

— Княжна, голубушка, я мигом, — отвечал старик. — Разве знал я!..

— Ну, ладно, ладно, — прервала его княжна. — Вели дать скорее прибор и бокал.

Пока лакеи устанавливали на столиках блюда и бутылки, Тихон сам поспешил за прибором для своей княжны.

Дивинский счастливыми глазами глядел на Пашу.

Тихон принес прибор и бокал и по знаку княжны удалился. Дивинский остался наедине с Пашей. Она сама налила ему вина и пригубила его. Они ели с одной тарелки, смеялись, о чем-то говорили и забыли обо всем в мире. Чем-то далеким казались Дивинскому и его поездка, и Анна, и те важные вести, с которыми он так спешил к Григорию Дмитриевичу. Все это было для него сейчас не важно. Важно было для него только его собственное чувство, первый поцелуй, эти минуты наедине, это дорогое лицо, эти глаза, волосы, тонкие руки… Не было ни прошлого, ни будущего.

Бесконечной нежностью светилось это дорогое лицо, на которое он не мог налюбоваться. Это были минуты, когда раскрылись их сердца, и вольные, счастливые, томные слова текли, как ручей. Они говорили, и им все казалось, что осталось сказать бесконечно много и что никогда они не выскажут всей души…

Сколько прошло времени… Час, два — никто из них не мог бы сказать.

Удивленный князь остановился на пороге, пораженный необычайной картиной. За маленьким столиком рядом с Дивинским сидела веселая и оживленная Паша, перед ней стоял бокал вина, Дивинский что-то с жаром говорил.

— Ай да дочь! — воскликнул весело Григорий Дмитриевич. — А ты, Федька, с луны, что ли, свалился?

При звуке голоса князя Федор Никитич так стремительно вскочил с места, что чуть не опрокинул столик.