— Кому? — захлопал тот глазами.

— Дурак! Кому, кому? Конечно, его превосходительству.

Через несколько минут прибывший, не снимая шинели, вошел в кабинет знаменитого «дипломата» Остермана.

Последний сидел за столом, заваленным бумагами.

— Вы? Вот, признаюсь, не ожидал вас видеть, Бирон! — удивленно и как будто чуть-чуть насмешливо воскликнул лукавейший из всех российских царедворцев, недаром прозванный «немецкой лисицей».

— Прошу извинить меня, ваше превосходительство, что я позволил себе войти к вам в шапке и шинели, — низко поклонился Бирон. — Но я полагаю, что иногда бывает лучше хранить инкогнито.

С этими словами Бирон быстро снял шапку и шинель и положил все это на широкий диван.

— Откуда вы, Бирон? — спросил Остерман.

— Прямо из Митавы.

Разговор шел по-немецки.

— Как же это вы решились оставить нашу Анну Ивановну одну? Она, бедняжка, рискует умереть со скуки, или же вы, любезный Бирон, рискуете очутиться с головным украшением, от которого открещивается всякий добрый немец.

Остерман находился в отличнейшем настроении духа, а потому особенно сыпал излюбленными «вицами» (остротами).

— Ни первое, ни второе для меня не страшны, ваше превосходительство, — спокойно ответил Бирон. — Я к вам приехал по важнейшему делу.

— От нее? По ее поручению? — спросил Остерман.

— Нет, от себя, для себя и для вас.

— О! — высоко поднял палец Остерман. — Садитесь и давайте беседовать.

При первом упоминании Бироном имени Джиолотти Остерман расхохотался и воскликнул:

— Ах, вы опять о глупых предсказаниях вашего таинственного чародея? Оставьте, Бирон, ей-Богу, вы меня уморите со смеху!..

— Сейчас вы перестанете смеяться, когда узнаете, что сообщил мне этот великий человек.

Сказав это, Бирон протянул Остерману какое-то письмо, и тот стал с интересом читать его. И по мере того как подвигалось чтение, лицо знаменитого царедворца принимало все более и более удивленное выражение.

— Как?! — воскликнул он. — В январе?

— Да, в январе. Джиолотти пишет, как вы сами изволили прочесть, что ошибки быть не может, что гороскоп безусловно предсказывает это, — ответил Бирон.

— Но ведь это — явная бессмыслица: с чего, от какой причины может скончаться четырнадцатилетний мальчуган? Помилуйте! Он здоров, как бычок, и еще вот на днях на охоте собственноручно убил огромного медведя. И подумать, что через месяц, а то и менее, его не станет!.. Нет, нет, Бирон, я не верю в это; ваш Джиолотти просто водит вас за нос. Очевидно, ему понравилось получать драгоценные подарки, и он врет напропалую.

— Получив от великого магистра это извещение, я счел долгом немедленно приехать к вам, ваше превосходительство. Вы можете верить или не верить, — но вам необходимо знать это.

— И вы убеждены, что император умрет?

— Убежден.

Остерман, покачав головой, промолвил:

— Ай-ай-ай, Бирон!.. Этот маг заразил вас своим итальянским суеверием. Мы с вами — немцы, а потому нам стыдно верить в фантастические сказки. Ну-с, давайте, однако, обсудим этот вопрос. Допустим, что император умрет. Кто же, Бирон, по-вашему, наследует престол?

— Моя Анна Ивановна, — ни на секунду не задумываясь, ответил Бирон и горделиво выпрямился.

— А кем же я буду тогда? — улыбнулся Остерман.

— Вы — канцлером, а я — герцогом и первым человеком в империи.