«Я — могущественный монарх, я — сам цезарь!» — проносилось тогда в голове Петра II.

Так было и на этот раз. Петр Алексеевич гордо выпрямился всей своей еще не сформировавшейся фигурой и, облачаясь в платье, уже весело спросил:

— А чем же ты будешь лечить твоего августейшего цезаря, князь Иван?

— Сначала доброй чаркой мальвазии, а потом — свежим воздухом, государь. Не улыбается ли вам мысль поехать за Преображенское, слегка поохотиться?

— Идет! Идет! — весело произнес император.

Он захлопал в ладоши. Четырнадцать с небольшим лет сказались в «могущественном повелителе всея России». Петр Алексеевич как ребенок, как мальчик радовался предстоящему удовольствию.

Иван Долгорукий пошел отдавать приказания.

Император спешно доканчивал свое «облачение»: поверх охотничьей куртки он надел голубую Андреевскую ленту.

— Ваше величество… не извольте беспокоиться!.. — подобострастно лепетал тучный обер-камердинер государя. — Позвольте мне поправить…

— Не надо! — топнул ногой Петр Алексеевич. — Неужели ты думаешь, что я не сумею сам сделать это?..

Иван Долгорукий, подходя к спальне императора с хрустальным графином, наполненным старым венгерским вином, столкнулся у дверей с Остерманом.

— Не ожидал столь рано видеть вас! — насмешливо проговорил Долгорукий.

— Помилуйте, что за рано, раз вы собираетесь уже завтракать! — ответил Остерман со своей знаменитой тонкой улыбкой, указывая на графин с вином.

Долгорукий покраснел от злости и несвязно произнес:

— Государю что-то нездоровится, он жалуется на лихорадку.

— Немудрено. В такие морозы его величество слишком много времени проводит на открытом воздухе. Его величество встал?

— Да.

— Уж не опять ли сборы на охоту?

— Вы угадали, — насмешливо произнес Долгорукий.

— В таком случае я могу доставить императору маленькое удовольствие.

— Какое?

— Беседу с замечательным знатоком лошадей, собак, охоты.

— Кто он такой? — быстро спросил Долгорукий.

Нотка ревности и страха за то, что может явиться кто-то иной, который, чего доброго, «завладеет» государем, послышалась в голосе Ивана Долгорукого.

А Остерман спокойно ответил:

— Это Бирон, обер-камергер двора ее высочества Анны Ивановны.

— Бирон? Я что-то слыхал… Что же этот лошадник делает при дворе Ивановны? Объезжает ее кобыл?

Остерман не успел ответить, так как из покоев императора послышался еще не сформировавшийся голос Петра Алексеевича:

— Ваня, скоро ты? Что ты там копаешься!

Остерман, имевший право входа без доклада, последовал за Долгоруким.

— А, это вы? — несколько удивленно и с худо скрытым неудовольствием спросил император-отрок. — Что это вам пришла за фантазия столь рано беспокоить себя?

— Зная, ваше величество, сколь вы любите лошадей и собак, я решил испросить ваше разрешение на представление вам замечательного знатока этого дела.

— А-а! — оживленно воскликнул Петр. — В самом деле? Кто он?

Остерман назвал.

— А где он?

— Я захватил его с собой. Он в приемной.

— Отлично! Так ведите его сюда, мы вместе и поедем на охоту! — произнес Петр Алексеевич.

Остерман вышел из опочивальни императора.