– Не знаю. – Я развел руками и виновато улыбнулся. – Может быть, Гроссмейстер что‑нибудь знает. Или Вайар.

Неожиданно принцесса рассмеялась, весело и от души:

– Надо же, хоть чего‑то ты не знаешь! Слава Богу. А то я тебя уже больше начала бояться, чем этих… – Она помахала рукой в районе левого уха. Впрочем, через мгновение Марция уже вновь была серьезна, и пошел следующий вопрос: – И что же нам теперь делать?

Это был любимый вопрос, в последнее время ставший просто обожаемым. И чем чаще мне приходилось на него отвечать, тем менее радостно становилось это делать…

– Для начала тебе придется занять престол. – Дабы уберечься от возможной дискуссии по этому поводу, я привел лишь один аргумент, к сожалению, неотразимый. – Хрен с ними, со сканками и их планами, но ты не можешь ввергнуть свою страну в хаос борьбы за власть. Это было бы предательством по отношению к Генриху!

Марция как‑то разом поникла в кресле, но, когда заговорила, голос ее был спокоен и тверд.

– Да, отец уже давно разговаривал со мной на эту тему. И я не возражала… Но мне все время казалось, что это где‑то там, в далеком будущем, а пока меня ждут годы веселой и беззаботной жизни… – Тут ее голос предательски задрожал. – А теперь все это обрушилось на меня. Так внезапно. И я не могу отказаться. И никогда уже не смогу быть прежней…

Провалиться мне на месте, если за этой фразой не слышалось: «И я не смогу по‑прежнему любить тебя, Рагнар!..» Наверное, мне стоило что‑то сказать или сделать, но я… просто промолчал. Не самый красивый поступок в моей жизни.

Тем временем она с печальной улыбкой подытожила:

– Но ты, конечно, прав – я стану Императрицей!

Уперев взгляд в лепной потолок, я хрипло заметил:

– Боюсь, что этим дело не ограничится.

Глава 6

Следующая неделя моей жизни, проведенная в Дагэрте, подробного описания не заслуживает. Хотя это время и было наполнено всевозможными событиями, ничего важного для дальнейшей истории не произошло…

Сначала, во второй половине дня трагической гибели Гарета, состоялись похороны Генриха. Церемония прошла на удивление спокойно и торжественно. Казалось, сам дух Императора витал над процессией, отвергая всякую возможность каких‑либо беспорядков… Прощание же перед дверьми пантеона, служившего могильным склепом Императорам Пантидея, выдалось очень тяжелым. Даже те, кто при жизни, как я знал, не слишком жаловали Генриха, искренне скорбели о его безвременном уходе. Марция, не пытаясь скрывать своих чувств, плакала навзрыд, причем никто даже не пробовал ее утешить. Обычно для этого существуют родственники, но после этих двух смертей у девушки не осталось никого – она была последней хрупкой веточкой некогда цветущего древа императорской династии…

Сам я, пребывая в до крайности неуравновешенном состоянии, предполагал остаться в тени, но, не знаю уж чьей волей, мне была предоставлена честь сопроводить тело Императора до места его упокоения. И вот, в последний раз глядя в прохладном полусумраке склепа на спокойно‑задумчивое лицо своего друга, я невольно поймал себя на мысли, что прощаюсь не только с Генрихом, а и с долгими годами своей собственной жизни. Сотни лет и сотни тысяч дней – все они оказались пустыми, никому не нужными и ничего не значащими в свете грядущего. Но это была моя жизнь, и мне ее было жаль…

А когда все кончилось, Марция, как и было обещано, сказала небольшую речь. Могу только гадать, чего ей это стоило, но, выступая спокойно и гордо, она объявила о том, что принимает корону Пантидея.

Я больше всего опасался именно этого момента, но обошлось без бури и даже без дождика. Военная партия, потрясенная неожиданным поворотом событий и замешательством своих лидеров, была попросту не готова к решительным действиям, а народ… Ну, народ, как и положено, разошелся по заведениям, потолковал об изменениях налогов и, придя к разумному выводу, что ничего эдакого не предвидится, успокоился.