Сара жалуется, прося себе утешенья, одеяла, чтоб ее выслушали, без конца ее ест, ты в точности как твой отец, два сапога пара вы, ни минуты покоя не дал мне за всю мою жизнь.

Рассказывает дочери, когда я была девчонкой, ничего не хотела другого, а только бы стать портнихой.

А потом наступает утро, когда просыпается она вдруг от материного плача и чувствует, что дитя в ней толкается. Встает в свет восхода и там обнаруживает, что мать ее лежит у реки, и она идет к матери, и поднимает ее, и прижимает к груди. И Сара шепчет, я так устала, я из последних сил, ты должна меня отпустить, и, когда ее тело становится неподвижным, она закрывает женщине этой глаза и долго сидит вот так, а затем поднимает мать и ведет ее к реке, смотрит, как движутся воды вокруг тела матери, она отпускает его, и крик, что ей слышен, – Джимов, и он бежит, и вот уж он рядом, и плачет, и несет ее прочь из воды.

В дальнейшие дни она мало-помалу чувствует в себе сдвиг, будто великий свет просиял сквозь нее, свет, проникающий в темноту, мысль, как дождь, проливается сквозь небеса, словно стекло, в коем держится мир, не теряя оттенков, словно солнечный свет, пропускающий красоту через воду, словно солнечный свет, проходящий сквозь ветер под возносимым крылом. Ребенку подходит срок, и это всё славные синие дни, и она знает, да, я заговорю, слова придут, и я молвлю о том, что сейчас, лишь об этом, и приходит синее утро, когда Джим вытрясает ее из грезы, и она просыпается, и он шепчет, пойдем-де, и они выходят из дома, и тут-то видит она: лес укрыт полосами цвета, фиолетовым, рожденным от ночи, и в дне отыскивает свое полное выраженье, и как деревья стоят затуманенные этим светом пролесков, и руки ее обнимают живот, и вот тут без единой мысли слова подымаются, и она ему говорит.

Жизнь эта светла.