Большие дома вдоль дороги не утруждаются взглянуть, а вот глинобитные хижины и каменные лачуги – сплошь глаза, что наблюдают, прикидывают, кто эти прохожие чужаки. Она думает, это глаза, какие опустошают тебе карманы и обирают плоть у тебя с ляжек.

Они идут по деревне, выстроенной целиком на холме, есть кузнец, он при деле, оборачивается поглядеть на них и говорит что-то, и сплевывает на дорогу. Она не понимает, почему Барт напрягается, годная его рука замирает у ножа. Она подходит к нему и шепчет, что он тебе сказал? Он не отвечает, и она смотрит из-за плеча его, но дорога пуста, и тогда она спрашивает еще раз, он отвечает не глядя, ничего, за нами идут. Она оборачивается и видит, что за ними идет сиплый пес, тыкаясь в воздух костями.

Она теперь видит, что страннее всего обращаются с ними беднейшие. Окажись она на этих дорогах одна, нищие донимали б ее на каждом углу, мослогрызы, как называет их Колли, те, кто тебе плечо сломает, напирая, чтоб отобрать еду. Вечно один и тот же типаж с протянутой рукой. Один-другой похожие на деда Бенни, человек, у которого легкие тарахтели да слиплись. И все-таки теперь даже попрошайки их не трогают. Видит она, как люди бурчат на Барта, пока она с ним проходит мимо. Кто-то принимается читать нараспев или креститься. Один малый отступает на обочину и отвертывается, словно ищет что-то выроненное из кармана. Она знает: Бартова рука им кажется проклятием. Думает, он небось всю жизнь на такое нарывается. Пытается вообразить детство, где полно вот такого, и каково оно. Знавала она таких вот, кто обращается с Бартом эдак пренебрежительно. Думает, колодезепоклонники они, так мама назвала б тех, кто молится вымышленным святым. Это те, кто считает, будто, если родился с недостающим инструментом, навлечешь на них зло. Ей будь здоров известно, что они себе думают. Что, если столкнутся они с Бартом первым делом поутру, станут считать себя неудачливыми весь остаток дня. Что, если он вперяется во что-то в упор, во взгляде его усмотрят рок. И помоги им небеси, если хоть взгляд бросит он на ребенка. Рука у того ребенка усохнет, а то и того хуже, голова сделается больная, и он с того помрет.

Джон Барт идет сквозь все это, словно конь в безупречных шорах.

Или же конь слишком гордый, чтоб удостоить взглядом.

Она копит храбрость, чтоб задать ему вопрос. Так все-таки, говорит она, что с рукой-то у тебя стряслось?

Он молчит слишком долго, и она думает, что обиделся, думает, зачем ты вообще взялась его спрашивать, тебе незачем знать. Люди увидят, как мы идем вместе, и решат, что мы женихаемся. Буду говорить, что я ему сестра.

И тут Барт говорит, мать рассказывала, что я делил утробу с волком. Волк оголодал и руку мне отгрыз. А потом я родился, а волк убежал и теперь бродит в глуши, и я с тех самых пор гоняюсь за ним по всей Ирландии. Вот почему я стал скитальцем. Вдруг он хохочет, смеха его она прежде не слыхивала, до чего он открыт миру и заразителен. Я верил в эту дрянь много лет, представляешь? говорит он. Откуда кому знать, что с нею случилось? Разве ж не до моего рождения произошло?

Он вдруг останавливается, опирает сапог о забор, затягивает шнурки большим и указательным пальцем.

Колли говорит, вот те нахер… ничего себе фокус-покус, как думаешь, научит он нас такому?

Она думает, что там ни говори о нем, а люди на дороге к нам не лезут. Если люди считают его проклятием, значит он вроде как защита.

Ступню ей донимает зуд, но Барт не сбавляет ходу.