Две ночи подряд идут они под приглушенными звездами к горам. Тьма туга, как кулак. Грейс говорит с луной как со старой подругой, наблюдает, как возникает та и исчезает безмолвно. В черноте глухомани таятся они в стороне от дороги и смотрят, как мимо движется шествие теней, десять человек, думает она, а может, и больше, и два вьючных животных. Ни звука меж путниками не слыхать, и кажется, что тишина их священна, а Грейс думает о Христе и его апостолах, как шагают они некой древней дорогой, смотрит, как эти люди движутся вместе с сокрытою тайной своей, единые с оттенками ночи.

Макнатт продолжает жаловаться на тьму, на недостаток свечей и оберточной бумаги. Говорит, убить бы кого, да от этого сплошь морока.

Барт говорит, привыкнешь.

Колли дуется все крепче, бо и слова ему не воткнуть.

Иногда ей кажется, что на витом языке ветра слышен ей смех. Они идут, пока солнце не взрежет горизонт, и выжидают, пока вновь не явится вечер.

Днем эти борины и селенья вполне оживленны. Втроем они смотрят из своих укромных мест на проходящих мимо попрошаек, на людей, что везут в тачках свои пожитки, на детей, что хвостом плетутся за старшими. Но по ночам, когда топаешь по здешним дорогам, деревни – внезапные безмолвия, стайки лачуг беззвучно возникают из тьмы, и даже собаки беззвучны. Приходится затыкать Макнатта, пока шагают они сквозь деревни. Если не жалуется ни на что, то, значит, сотня песен за ночь да вечные байки. Слыхали, как один человек продал олово лукавому? Слыхали про ведьмин глаз прачки? Слыхали про короля и корову? Знали вы, что, если услышишь, как говорит с тобою ворона, быть тебе и королем, и мудрецом в придачу? Знаете, как поворачивается колесо удачи?

Колли желает знать всякое невозможное. Место души – где именно она хранится. Думаешь, она где-то в потрохах или, может, среди тела, но ему не принадлежит, а может, есть какой ларчик для нее в мозгу, вроде того места, где хранится чувство смешного, соображенье небестолковое, коли душа очертаньями как тело, потому что с ней тогда проще странствовать, но если так и есть, что происходит, когда теряешь руку, вот как Джон Барт например, у души его тоже рука клюшкой?

Думает она о своей душе, о том, что ей довелось претерпеть, прикидывает, как может душа быть одна и та же по сути, если каждый день понемножку меняешься, если ты уж не тот человек, потому что в конце года ты не такая же, какой была в начале его, а иногда меняешься даже за день, смотря какие события. И если так, и если умираешь в одном возрасте, а не в другом, разве ж не будет душа твоя совершенно иной? Вот она, загадка для мудрецов.

Она пощипывает фуксиевые цветочки с кустов, на рассвете паучиные, высасывает призрачный вкус меда. Возвышаются перед ними горы Слив-Блум. Эк восстают они к самому небу, на великую морскую волну похожие.

Горы встречают их туманом. Сочится и липнет он, все вокруг увешивает тайной. Восходящая тропа бугрится осокой и исчезает вверх по склону. Ворона выкликает какое-то сообщение об утрате своего тела, а деревья поджидают, словно разбойники. Мир звуков до чего тих, слышен только Макнаттов рокот и того рокота отзвуки. Вы слыхали про ворона, который уснул в орлином гнезде? Стояла самая холодная ночь, и ворону надоело постоянно мерзнуть. Подается он, значит, в чужое гнездо, находит в нем птенца и, недолго думая, приканчивает его, прячет под камень. Затем возвращается в то гнездо и ждет, когда явится орлица, и когда та прилетает, она решает, что ворон ее птенец, садится на него и греет всю ночь. Вот какая находчивость мне по вкусу.

Первым ту фигуру замечает Колли. Говорит, в той канаве спит человек. Ноги и башмаки торчат из куста, словно человек способен укореняться с деревом. Однако ж эк способны глаза распознавать еще до того, как полностью увидали, что человек тот мертв. Ноги под необычным углом умиранья. Странная неподвижность, притом что все остальное в канаве трепещет на ветру жизнью.