– Я соскучилась по тебе, дорогая, – сказала она теперь.

– И я тоже соскучилась, но няня говорит, чтобы я не разговаривала больше.

– До свидания, Эмили, – спокойно произнесла Дженни, повесив трубку.

Вдруг она услышала свой стон; это был жуткий крик боли и отчаяния. Такие крики раздаются, когда режут ножом или умирает ребенок. Она прижала руку ко рту, чтобы сдержать рыдания, которые сотрясали ее тело так, что она согнулась от боли.

Прошло очень много времени, пока рыдания прекратились и перешли в глубокий тяжелый вздох. Она поднялась, подошла к серванту и из коробки для крупы достала коробочку «Картье» с кольцом. Потом прошла в спальню и взяла бархатную коробочку из-под стопки свитеров. Кольцо никогда не подходило ей. Его холодный бриллиантовый глаз казался таким чужим. Жемчуг, гладкий, как шелк, скользил по ее рукам; пусть он вернется назад, чтобы украсить шею той женщины, которая привыкла носить его. На кухне она упаковала обе коробочки в маленькую картонную коробку и перевязала крепко, как только смогла. Все это время у нее стучали зубы, но она поняла это, только когда позвонила по телефону в почтовое отделение.

Надписав дрожащей рукой адрес и имя Д. Вулф, она подумала, что это она пишет это имя в последний раз.

На почте она отдала почти все деньги, которые оставались у нее дома, чтобы застраховать посылку.

Когда она протягивала посылку почтальону, ей показалось, что чувствует себя как после хирургической операции: боль и облегчение, что все уже позади.

Обратного пути нет, решительно подумала она. И тут у нее закралось сомнение. Когда я говорила это раньше? И ответ пришел сам собой: «Ты сказала это после рождения твоей дочери. Неужели не помнишь?»

«Может быть, я должна куда-то переехать», – думала она по дороге домой. Все кругом слишком напоминало о нем. Этот магазин, где они любовались ангорскими котятами и чуть не купили одного, их итальянские обеды, магазин пластинок, где они покупали компакт-диски… неужели она будет вспоминать все это каждый раз, когда будет проходить мимо?

Уже начало смеркаться, и ветер усиливался. Рваные клочки бумаги летали по грязным улицам серого железобетонного города. «Я должна держать себя в руках, – сказала она про себя. – Нельзя поддаваться таким настроениям. Можно легко впасть в депрессию». Она вспомнила эти мрачные недели перед рождением Джилл, когда она сидела, уставившись в окно; проходили дни, похожие на этот, серые, ветреные и морозные.

У входной двери в свой дом она столкнулась с мужчиной, спускавшимся вниз по лестнице. Она подумала, что его взгляд задержался на ней на несколько секунд дольше положенного, словно он пытался узнать ее. Она посчитала, что, вероятно, видела его где-то и ей показалось, что он был похож на того мужчину, с которым она едва не столкнулась сегодня у витрины магазина. Да, это определенно был он. Чепуха. В таком состоянии она могла вообразить все, что угодно. Но, может, это был он. Пленка, неожиданно подумала она. О, конечно, нет.

Поднявшись по лестнице, она обнаружила, что оставила дверь незапертой.

– Нервы, – произнесла она громко и уверенно. – Ты никогда не делала этого раньше. Ты просто ни о чем не думаешь. – Она снова начала дрожать. Температура, должно быть, упала очень низко. Нет, не может быть. Это снова нервы. Она уговаривала себя: – Выпей немного горячего чая и поешь. У тебя во рту не было ни крошки после завтрака.

Грея руки о чашку, она сидела, глядя в холодное небо.

Тонкие облака проплывали над бледным, заходящим солнцем. В окружающей ее тишине и пустоте раздавалось громкое тиканье кухонных часов. Выпив чаю, она встала и начала ходить взад и вперед по гостиной. В памяти проносились события сегодняшнего дня. Было еще что-то, но что? – о чем она собиралась подумать.