— Потому Созон, хозяин трактира «Веселина», обвиняется во всех перечисленных преступлениях, предстанет пред судом праведным и будет наказан по всей строгости, — заключил белоратник.

Толстобрюхий Созон, чьи руки стражники связали за спиной, повалился на колени в грязь прямо посреди двора. Он запричитал, почуяв скорую кончину. Любой лиходей в Благоземье знал истину: белоратники карали смертью, дабы другим неповадно сделалось.

— Невиновен я, люди добрые! — завопил рыжий трактирщик Созон, силясь перекричать речи белоратника. — Вы меня всю жизнь знаете! Не виновен я! Не способен на такие зверства! Пощадите!

Всё это время я стоял в первых рядах толпы и слушал, скрестив на груди руки. Людям-то что? Хлеба бы да зрелищ, как уж заведено. Но я не ради зрелища пришёл. А всё пытался понять, правду ли говорит Созон о своей невиновности, или это очередная ложь, дабы спасти свою гнусную шкуру от топора палача. И, похоже, не одного меня мучали сомнения на сей счёт.

Гордей порылся в карманах и извлёк на свет маленький пузырёк из дорогого алого стекла. Он продемонстрировал пузырёк народу, а потом пояснил:

— Доля и Недоля вместе слёзы лили, дабы слезами этими до правды всегда дознаться могли люди. В пузырьке этом — отвар. Кто его выпьет, будет лишь правду молвить, даже если сам того не пожелает. Властью данной мне наказываю трактирщику Созону выпить сей отвар незамедлительно!

Отвар тот был мне отлично известен. Стоил он дороже, чем мои сапоги, но и действовал безотказно. Расколоть мог любую паскуду. Гордей решился прибегнуть к нему, потому как не желал по своей молодости творить самосуд и обвинять человека, если тот мог быть невиновен вовсе. Но любой его старший соратник наверняка бы ограничился раскалёнными щипцами.

Стражники скрутили Созона, лишив мужика всякого сопротивления, и заставили выпить отвар. Тот подействовал не сразу. Толпа уже начала роптать, когда белоратник, наконец, наклонился, чтобы заглянуть в глаза трактирщика. Взор мужика перестал взволнованно бегать и будто бы даже слегка остекленел.

— Правда ли ты убил всех тех людей, чьё мясо нашли в землянке за городом? — сурово спросил Гордей, глядя прямо в его опустевшие очи.

Созон хрипло задышал. Боролся сам с собою. Только против слёз Доли и Недоли бессильна воля человеческая. Отвару этому противиться невозможно.

— Убил я только жену свою, Веселину, — со страданием на лице промолвил трактирщик, а признание его вызвало в толпе народа шёпот.

— Когда это случилось? И как? — сухо вопрошал белоратник.

— Пять лет назад, — Мужик выдавливал из себя каждое слово с трудом, поскольку говорить не желал. — По пьяни в гневе. Ударил ножом. В кухне. Ночью. Мы одни были. Умерла на руках у меня. Я испугался суда людского. Мясо с неё снял. Приготовил. Да и скормил постояльцам. Кости в овраге зарыл. А людям сказал, сбежала моя Веселина с заезжим артистом, который её соблазнил.

Кто-то из женщин в толпе разразился слезами.

Кто-то из мужчин — грязными проклятиями.

Кто-то даже хотел прикончить трактирщика прямо на месте, но стражники не подпустили.

— Тишина! — рявкнул белоратник.

Он продолжил допрос, чтобы узнать подробности того преступления. Но я отвлёкся, поскольку услыхал достаточно, а средь зевак заметил Нежанку. Та стояла белая, как полотно, в стороне с таким видом, будто вот-вот в обморок упадёт. Видимо, решила, что отца постигла чудовищная участь. Впрочем, искал глазами я вовсе не её, а другую девушку. Но заметив ужас Нежаны, не смог сдержаться.

Я протиснулся к дочери скорняка и взял её за локоть. Она вздрогнула. Подняла на меня заплаканные глаза. Вроде бы даже не сразу и признала из-за переживаний своих. Ну а я наклонился к её уху и прошептал:

— Жив твой отец, успели спасти его.