— Он собрал мужиков, — молвила староста. — Пошли они на болото. А там на них напала огненная птица, которая и сожгла заживо незадачливого отчима Марии. С тех пор миновало три месяца. Но на все шумные праздники из чащобы прилетает Жар-птица и мстит. Будто людская радость ей горше всего на свете. То стог сена спалит, то поле подожжёт, то сарай. Никто не погиб покамест. Но посевы сгорают, а скот разбегается, его отлавливать потом приходится, чтоб в трясину не угодил. Люди боятся, как бы она их без провизии на зиму не оставила. Кто-то даже ведёт разговоры о том, чтоб в другое село перебраться.

Мой смех вызвал на лице старосты негодующее выражение.

— Вам лишь бы праздновать, — отсмеявшись, пояснил я. — Сидели бы тихо. Не шумели. Внимания не привлекали. Глядишь, успокоилась бы ваша птица-огневица.

Но Томила лишь покачала головой.

— Разобраться с ней надобно, Ловчий, — после краткого размышления, сказала она. — Найти и успокоить раз и навсегда, пока никто не погиб.

Хотел было ответить, что погибла уже Мария ваша, которую глупые деревенские бабы отдали кикиморам на блюдечке с голубой каёмочкой. Но потом глянул в глаза Томилы, усталые и печальные.

— Я не ищу работу, — кисло произнёс я, чувствуя себя при этом ужасно.

Дело было даже не в людях, относительно тёплом приёме и пресных ватрушках старосты. Мне отчего-то сделалось жаль именно Жар-птицу.

Кот потёрся о мои ноги под лавкой. Ткнулся головой под колено так, чтоб я почувствовал. Будто просил не отказывать в помощи. Странное дело, мой варгин, который так возмущался этими болотами и стремился поскорее переправиться на другую сторону Быстринки, с готовностью хотел задержаться и помочь.

— Мы заплатим, сколько велишь, — без особой надежды сказала Томила. — Помоги защитить деревню, Лех. Прошу тебя.

И тогда я вздохнул. И кивнул, соглашаясь.

Мария. Глава 3

Клочья тумана мрели промеж облысевших зарослей в зыбком, рассветном воздухе. Кустарник в этой части леса был невысокий, но путанный и колючий. Я пару раз цеплялся за него рукавом. Кот семенил впереди, разнюхивая путь на узких звериных тропинках неизвестной чащобы. Усы его топорщились, а шерсть на спине так и играла волнами.

То и дело под ногами хлюпала влажная почва. Я всё ждал, когда сапоги мои пропустят воду, отяжелеют и застудят ноги, но пока обувь справлялась. Что ни говори, а добротные сапоги для Ловчего зачастую важнее зачарованного меча.

Где-то застучал дятел. Этот звук разнёсся по затихшему осеннему лесу отчётливым эхом. Ему отозвались горластые лягушки. Это жутковатое сочетание вязкой тишины и отдельных, пронзительных звуков могло бы напугать даже самого закалённого человека.

Старый лес дышал в лицо промозглой сыростью с нотками гниения и застоявшейся воды. С каждым шагом этот тяжёлый дух всё усиливался, что наводило на мысль о том, что мы с Котом идём в верном направлении — в сторону топи. Будто спускались в гнилой, поросший плесенью погреб — чем дальше, тем холоднее и противнее.

Меж колючими кустарниками и зарослями вербы вскоре начали появляться первые кочки, а с ними и засохший камыш. Тропка под ногами стала пружинить сильнее. В оставляемых мною следах скапливалась водица, грязная и мутная, пахнущая торфяником.

Древесные стволы здесь выглядели болезненно корявыми. Ветви клонились к земле, будто с покорностью кланялись трясине. Никакого тебе золочёного убранства и ярких красок осени. Разительный контраст с тем миром, что видели мы подле деревни. Однажды промеж древами мелькнула низенькая тень. Какой-то мелкий лесной дух с опасливым любопытством решился взглянуть на нас с котом, но, вероятно, понял, кто забрёл в его владения, и потому поспешил ретироваться ещё до того, как мы его распознали.