Я с удовольствием слушал храп, пробираясь, как привидение, мимо дверей капитанской каюты. Медленно открыл дверь в носовой отсек. Она сидела на полу, вертя головой, глядя на меня обезумевшими глазами, широко открыв рот, готовая завизжать изо всех сил, но вовремя опомнилась, и я тихо вошел, закрыв дверь так же бесшумно, как открывал. До моего появления она отыскала в аптечке какую-то жирную мазь, смазала голую ногу в попытке сбросить цепь, но только содрала кожу. Лоснившаяся от мази лодыжка и пол были усеяны каплями крови.

Я подхватил цепь кусачками, нажал, они ее перекусили, цепь со звоном упала на пол. Отложил кусачки, помог Джан встать. Она прильнула ко мне, и я зашептал, что он спит, что мы сядем на «Муньекиту», отвяжем буксировочный канат, нас отнесет течением… Она мотала головой в лихорадочном одобрении.

В двух футах от приоткрытой двери капитанской каюты, мимо которой нам предстояло пройти, я вдруг понял, что не слышу храпа. Схватил ее за руку, чтобы быстренько пробежать, но дверь распахнулась, и в ней стоял он. Я с силой толкнул Джан в коридор и с такой же яростью бросился на него. Но увесистый, мягкий горячий красный молот на столь близком расстоянии с такой силой ударил в левое плечо, что меня перевернуло и отбросило через открытую дверь назад, в гостевую каюту. Ноги заплелись, я тяжело рухнул, вспоминая в момент падения старый, болезненный, давно заученный урок. Когда в тебя стреляют, ты умираешь. Бах! — и ты мертв. Так умри — может, это единственный шанс, оставшийся у тебя на всем белом свете.

Я услышал, как он подошел, остановился надо мной и сказал:

— Чертов дурак! Жалкий, ничтожный проклятый дурак, — и ткнул меня носком в бедро, проверяя расслабленность тела. Я выбросил обе ноги, сшиб его, вцепился, одновременно вопя, чтобы Джан прыгала с борта, плыла к берегу, торопилась изо всех сил.

Дело было непростое. Моя левая рука не работала, он все пытался вытащить револьвер и наставить его на меня, я старался держаться сзади и набросить ему на горло цепочку от наручников. Он умудрялся бороться, демонстрируя впечатляющую гибкость и силу, но потерял равновесие и рухнул вместе со мной на кровать. Прошло лишь несколько секунд. Я захватил шею крюком правой рукой, но левая к этому времени становилась все хуже и хуже, и он медленно, медленно умудрился повернуть дуло так, чтобы наверняка пустить пулю мне в голову, даже не оборачиваясь.

И в этот миг в дверь влетела Джанин, визжа, высоко держа в обеих руках маленький красный огнетушитель, который, видно, сорвала со стены в коридоре. Вопя, с искаженным лицом, неслась прямо на нас, стала замахиваться для удара, еще будучи минимум в трех шагах от кровати. Он вывернул руку с оружием, в замкнутом помещении оглушительно грохнул выстрел, я увидел, как голова ее дернулась в сторону при нанесении чудовищного удара, а потом на меня обрушилась такая тяжесть, что в плече и в руке разлилась смертельная боль, белый свет в глазах померк и погас совсем.

Не знаю, надолго ли я отключился, на тридцать секунд или на пятнадцать минут. Старался очнуться, сознавая, что дело спешное, чувствуя, что придавлен огромной тяжестью. Фредди Хаззард казался невероятно тяжелым. Я приложил пальцы правой руки к его горлу и ничего не нащупал. Выполз, извиваясь, и понял, откуда такая тяжесть. На нас обоих, спиной у него на бедрах, лежала Джанин, свесив темноволосую голову с края кровати.

Я выбрался из-под обоих и встал. Больше не хотелось ощупывать горла трупов. Она лежала ко мне левым виском. Волосы сильно намокли от крови. Я всматривался изо всех сил и, только заметив, как вздымается и опадает грудь, рискнул приложить к горлу палец, нашел местечко, где бился пульс — тук-тук-тук.

Потом посмотрел на него. Тут уже никому не найти никакого пульса. Череп раскроен по диагонали, от одного виска поперек до другой надбровной кости. Рана шириной с огнетушитель и, наверно, в дюйм глубиной.