– Она прачка? – предположил Уилл.

– Нет, там, где она работает в поте лица, стоит ужасная жара, специфический запах и лязгает металл.

– Неужели в кузнице? – Похоже, Донгрейс был озадачен.

– Нет. – Я выдержал паузу. – На кухне.

– Ах, вот куда ты клонишь, – усмехнулся Джек.

– И зовут ее, дайте вспомню… Зовут ее Одри.

Развить мысль по поводу этой «кухонной мелодрамы» я не успел: Фолл бросился на меня и принялся тузить. Когда же я все-таки спихнул его с себя и мы распластались на траве, тяжело дыша, он спросил:

– Серьезно, Ник, тебе правда что-то известно?

– Про Одри?

– Про женщину, которую Генри любит.

– Абсолютно ничего, – признался я. – Но согласитесь, эта версия ничуть не хуже прочих.

Здесь нам пришлось поставить точку и вспомнить о том, для чего мы сюда пришли. Поуп и Синкло завершили свое ответственное дело, и теперь ничто не мешало нам разыграть «Сон» «на природе». Вернее, спланировать все «выходы» и «явления» перед первой репетицией in situ. Театр или любое помещение (как, например, Уайтхолл, где мы играли прошлой зимой) хорош тем, что пространство четко ограничено и у тебя не возникает путаницы в том, откуда выходить на сцену и где именно на ней остановиться. К тому же в театре есть такое полезное и удобное место, как закулисье, скрытое от глаз зрителей. На открытом же воздухе тайнам и секретам не оставалось никакого шанса: и если актера обнажала проникновенная игра, то здесь, если не изобрести подобие занавеса, «обнажение» грозило всей постановке. К счастью, поблизости росло несколько деревьев, как раз ограничивающих пространство нашей зеленой «сцены», среди которых можно было бы развесить некое подобие кулис. Там мы могли ожидать своего выхода и производить все необходимые по ходу действия превращения.

Из головы у меня не шел наш разговор с друзьями. Вернее, мысли о предстоящем бракосочетании и то, насколько верны могут быть сплетни о Генри Аскрее. Ошибиться я не мог: молодой лорд выглядел действительно очень несчастным. Может быть, бессонница, которой он был заметно измучен, была вызвана любовным страданием? Может быть, он проливал слезы над Пирамом и Фисбой, потому что его на самом деле до глубины души потрясла смерть двух влюбленных? Пусть и шутов? Как я ни силился, я не мог поставить себя на его место. И не столько потому, что мне не приходилось испытывать глубокой, ранящей любви (помните расспросы лорда Элкомба о стреле Купидона?), сколько потому, что я не мог представить себя наследником огромных земель и громкого титула. И своего отца, заставляющего меня жениться против моей воли, если такое действительно имело место быть в случае с Генри. Как бы то ни было, Джек Уилсон был прав: в богатой семье у наследника практически нет выбора.

То, что ситуация и в самом деле была непроста и даже трагична, подтвердилось очень скоро.

Поуп отпустил нас на пару часов, как только мы приноровились выходить на «зеленые подмостки» и уходить с них. Снова мы могли потратить время по собственному усмотрению: обхаживать ли девиц с кухни, наведываться ли в гости к лесным дикарям, валяться ли на кровати, повторяя роль, – что угодно. Я наконец-то начал понимать, отчего труппы так жалуют гастроли посреди лета. Предприятия такого рода в первую очередь означали отдых с работой по совместительству. Тогда как в театральной суматохе столицы, когда утром репетируется одна пьеса, днем ставится другая, а текстом третьей надо владеть уже к следующей неделе, очень легко сойти с дистанции. По сути, такой темп выматывает тебя целиком. Здесь же, в Инстед-хаусе, мы, кроме репетиций, могли отдыхать, глазеть по сторонам и гулять.