Однако я уже готов был хвататься за живот, когда на столе появились конфеты в форме гербов и вензелей. Джек был сбит с толку, но я, с моей любовью к загадкам, быстро разгадал, в чем тут дело. Засахаренная эмблема яркого цвета представляла собой большой L-образный символ, помещенный в некое подобие изогнутой впадины.

– Это ребус, – пояснил я, – графический каламбур на имя семейства. Элкомб. Вот это «L», а остальная часть в виде кривой впадины – это «комб». Получаем Элкомб.

Я ждал, что Джек похвалит меня за сообразительность, но он почему-то сказал:

– Тебе следовало бы стать школьным учителем, Ник. А то, что интересует меня – это каков этот ребус на вкус. Пожалуй, отгрызу-ка я немного от наших хозяев.

Со всех сторон неслись болтовня и смех под звон бокалов и клацанье столового серебра. Из дальнего угла лились звуки лютни и гобоя, словно приправа к трапезе. Я заметил, что в нашей части зала, как ни странно, гости пытались вести себя за столом прилично. Никто не вытирал рот рукой, зато почти каждый пользовался белоснежной салфеткой, аккуратно прижимая ее к губам. Не наблюдалось озверелой давки ножей или ложек над супницей с мясной похлебкой.

Однако всему есть конец, и, смакуя кусочки, еще перемалываемые зубами, и допивая последние капли из чаши блаженства, мы должны были покинуть пиршество, поскольку наш удел – доставлять удовольствие остальным, в частности Элкомбам, Морлендам и их гостям. Томас Поуп подал незаметный знак, и мы поднялись со своих мест. Меня впечатлило, что Кутберт также вышел из-за привилегированного стола, увидев, что мы собираемся уходить. Истинный актер, промелькнула у меня мысль, и я подумал, что, возможно, он все же немного лукавил, говоря, что «несвободен». Действительно ли ему хотелось сбежать из золотой клетки подальше от беззаботного существования? Думаю, отпрыск благородного семейства вполне мог играть на сцене, до тех пор пока ему за это не платили. Но едва вопрос коснулся бы оплаты, как ему пришлось бы откланяться. Актерский труд – не такое уж прибыльное дело.

Садящееся солнце касалось лучами нашей импровизированной сцены и зрительских рядов, возведенных для того, чтобы дорогим гостям удобнее сиделось и смотрелось. Над всем этим простиралась бесконечная синева вечернего небосвода. В стороне находился сад с изгородью из грабов.

Представление должно было начаться в восемь часов и окончиться, когда стемнеет. Воцарение летней ночи сопровождается завершающими репликами Оберона и Пака, их фигуры мерцают в свете факелов, когда они призывают благословение для новобрачных пар и просят у зрителей снисхождения. Затем на сцену высыпают детишки со свечками в руках и поют песню во славу жениха и невесты.

Дрожь пробежала по моему телу. Думаю, дело было в ожидании спектакля и совсем немного – в мрачном предчувствии. Я участвовал в постановках на открытом воздyxe всего лишь пару раз и никогда прежде в составе слуг лорд-камергера. Разумеется, для многих трупп это было обычным делом, особенно для тех, кто не мог похвастаться собственным зданием театра. Я подумал о братьях Пэрэдайз (интересно, придут ли они посмотреть нашу пьесу?), которые перевозили свое добро с места на место и давали нравоучительные представления на временных подмостках посреди рыночных площадей.

Играть на открытом воздухе… довольно опасное это было занятие. Не из-за ветра и дождя, обычных неудобств, способных уносить слова в сторону или вообще разогнать публику. Скорее тут причина в чувстве, которое я могу описать только как чувство подавленности. Представьте, между актером и остальным огромным миром нет ничего, и бесконечный небосвод нависает над его головой. Человек во всей своей героической мизерности стоит один на один против неба и звезд…

Занавес был натянут между деревьями, ограничивающими «сцену»; за ним мы могли ждать своей очереди и накладывать грим.