Почти сразу я натолкнулся на Кэйт. В буквальном смысле. Причем ни я, ни она друг друга не узнали.

Осторожнее, сэр!

Кэйт, госпожа Филдинг…

– Неужели мастер Ревилл?

– Он самый.

– Что ж, вы, похоже, куда-то торопитесь. Не смею вас задерживать!

Мы посмотрели друг на друга. Луна светила над нашими головами. Недалеко в темноте двигались огни факелов, теплый воздух доносил звуки веселого смеха и голосов.

– Нет… вовсе нет. Ничего срочного. Вам понравилось представление?

– Да. И хотя я уже видела «Сон в летнюю ночь» несколько лет назад, но, кажется, она более эффектно смотрится на открытом воздухе и среди зелени.

– Потому что так нам легче вообразить себя юными любовниками, сбежавшими в афинский лес?

– Некоторым из нас, возможно.

– Ах да, я забыл, вам не по вкусу любовная поэзия. Вы полагаете, поэты пишут в пустоту.

– А вы считаете, если я помню правильно, что даже в таком случае вовсе не значит, что они не хотят, чтобы их слова были восприняты со всей серьезностью.

Приятно было сознавать, что она запомнила мою точку зрения, хотя мы и обменивались фразами в довольно воинственной манере.

– Ну, допустим, вы правы, – сказал я. – Кто сказал: «Самая правдивая поэзия – самый большой вымысел»?

– Все тот же мастер Шекспир, полагаю.

– Вот я вас и разоблачил, Кэйт.

– Каким образом, мастер Ревилл?

– Легко. Вы узнаете цитаты, разбираетесь в идеях и взглядах наших авторов. Поэтому я пришел к следующему выводу под видимым 6езразличием к любовным виршам вы скрываете их предпочтена. Признайте, что храните в укромном месте один из последних сборников сонетов, что жаждете и вздыхаете о любви, – в глубине сердца, конечно.

– Похоже, мастер Ревилл, вам никак не выйти из роли. Вы говорите в точности как пылкий Лизандр!

– Допустим, Лизандр тут ни при чем, – возразил я, пытаясь сообразить, как долго еще смогу держать все в тайне.

Да и имел ли я право рассказать ей о своих чувствах? В висках бешено колотилась кровь. Пламя факелов вдруг показалось мне расплывчатым эфиром в нежном, наполненном мотыльками воздухе. Я понял: это, без сомнений, любовь (хотя часть меня продолжала отчаянно сопротивляться наваждению). Все симптомы налицо.

Но едва я открыл рот, чтобы произнести речь, которая могла бы круто изменить мою жизнь (или, скорее всего, оставить все как есть), как увидел, нет, скорее почувствовал, что еще кто-то приближается к нам в темноте.

– Кутберт! – Девушка его тоже заметила.

– Кэйт! Как тебе мой Деметрий? Я был хорош, правда?

– Более страстного любовника мне не приходилось видеть, друг мой.

– Поначалу я немного волновался, но потом все пошло как по маслу. Вот Николас уверяет, что я был просто великолепен.

– О да, – промямлил я, – великолепен.

– Скажи, Ник, когда мы искали друг друга в тумане…

– Когда ты преследовал меня с обнаженным мечом… тебе не приходило в голову, что вместо того, чтобы зайти вот с этой стороны, гораздо эффектнее вышло бы, если…

Я понял, что пора уносить ноги.

– О, боюсь, вы должны меня извинить, мне необходимо вас покинуть, – выпалил я, буквально сбегая от них.

Сказать по правде, появление Кутберта стало для меня своего рода спасением, потому что я опасался насмешек со стороны Кэйт в ответ на объяснения в любви. Но мне вовсе не хотелось обсуждать с ним идеи возможных преобразований в постановке пьесы, сделавших бы ее более захватывающей и смешной.