Вечером я решил навестить вдову Бруно у нее дома в Целендорфе. Это был мой второй визит после смерти Бруно, и я захватил с собой часть его вещей из нашего офиса, а также письмо из страховой компании, в котором она сообщала, что признает иск, посланный мною от имени Кати.

В этот раз у нас было еще меньше тем для разговора, чем в предыдущий, однако я просидел у нее целый час, держа Катю за руку и пытаясь с помощью нескольких рюмок шнапса проглотить комок, стоявший у меня в горле.

- Как Генрих воспринял смерть отца? - неловко спросил я, услышав, что мальчик распевает в своей спальне.

- Он еще ничего не сказал об этом, - ответила Катя, в ее голосе сквозь горечь пробивалось некоторое раздражение. - Думаю, он поет, чтобы не думать о случившемся.

- Горе по-разному влияет на людей, - попытался я хоть как-то оправдать мальчишку. А про себя подумал, что это совсем не так. Когда мой отец скоропостижно скончался, я был не намного старше Генриха, но ко мне с безжалостной прямотой пришло понимание неизбежности моей собственной смерти. Естественно, реакция Генриха не оставила меня равнодушным.

- Но почему он поет именно эту песню?

- Он вбил себе в голову, что в смерти его отца замешаны евреи.

- Какая чушь! - сказал я.

Катя вздохнула и покачала головой.

- Я говорила ему об этом, но он меня не слушает.

Прежде чем уйти, я задержался у двери в комнату Генриха, слушая его сильный молодой голос:

Заряжайте ружья,

Чистите клинки.

Убьем еврейских гадов!

Прочь с нашего пути!

На какое-то мгновение я испытал непреодолимое желание открыть дверь и врезать этому молокососу. Но что бы это дало? Что тут можно сделать? Нужно оставить его в покое. Можно по-разному бороться со своим страхом, некоторые пытаются сделать это с помощью ненависти.

Глава 8

Понедельник, 12 сентября

Значок, служебное удостоверение, кабинет на четвертом этаже, и если бы повсюду не мелькали униформы СС, можно было бы подумать, что вернулись прежние времена. Одно плохо - у меня почти не осталось приятных воспоминании, но ведь никто никогда не испытывал особого удовольствия от пребывания в стенах Алекса, если вы, конечно, во имя интересов партии не бьете людей ножкой стула по почкам. Несколько раз меня останавливали в коридоре сотрудники, помнившие меня с прежних времен, чтобы сказать "Привет!" и выразить соболезнование по поводу гибели Бруно. Но в основном я ловил взгляды, которыми, наверное, встречают новичка в палате раковых больных.

Дойбель, Корш и Беккер ждали меня в моем кабинете. Дойбель подробно объяснял младшим офицерам, как надо наносить кулаком удар "сигарета".

- Вот так, - поучал он. - А когда он разинет пасть, наносишь ему удар снизу. Открытую челюсть легко сломать.

- Приятно слышать, что следователи криминальной полиции не отстают от веяний времени, - произнес я, входя в комнату. - Полагаю, Дойбель, вы научились всему этому в добровольческом полку.

Тот улыбнулся.

- Вы читали отчет о моей учебе, комиссар?

- Я много чего читал, - ответил я и сел за свой стол.

- А я вот почти ничего не читаю.

- Это меня удивляет.

- Вы прочли книги этой женщины, комиссар? - поинтересовался Корш. Исследования психики преступника?

- У нашего подопечного и изучать-то нечего, - сказал Дойбель. - Он просто придурок.

- Может быть, - согласился я, - но одними дубинками и кастетами мы его не поймаем. Вы должны забыть все свои привычные методы - удары "сигарета" и тому подобное. - Я неприязненно посмотрел на Дойбеля. - Такого убийцу трудно поймать, поскольку, вероятно, большую часть времени он ведет себя как обычный человек. А так как он не похож на преступника и мотивы его преступления не ясны, мы не можем рассчитывать на помощь осведомителей.

Криминальассистент Беккер, приданный нам на время расследования из 3-го отдела полиции нравов, покачал головой.