Де ля Гравери и сам понимал, сколь он неловок, и лишь повинуясь порыву своей доброй души и примеру Блэка, он решился вступить в это состязание.

Но исполняя то, что он считал своим долгом, шевалье не переставал ворчать.

И, следуя своей привычке, он бормотал вполголоса:

«Эта чертова собака! И надо же ей было сбежать; что ей еще-то надо? Ее хорошо кормили, она спала на красивой волчьей шкуре, мягкой, пушистой и приятной на ощупь; что за странная мысль пришла ей в голову: сожалеть о жизни в этой ужасной лачуге. А! Я был прав, проклиная и избегая всякого рода привязанностей. Если бы ты не сохранил это чувство к твоей бывшей хозяйке, глупое животное, — и, произнося эти слова, он посмотрел на Блэка с невыразимой нежностью, — мы бы пребывали в этот час, счастливые и спокойные, в нашем садике; ты бы играл на полянке в траве, а я бы обрезал мои розы, которые сильно в этом нуждаются… И еще этот проклятый уголь, который не желает гореть! Он никогда не загорится, черт его возьми! Если бы только я мог хоть кого-нибудь найти в этом доме, я бы поручил его заботам эту молодую девушку. Деньги спасли бы меня от этой каторги; я бы не торгуясь заплатил бы столько, сколько от меня потребовали бы. Ну, скажите, только откровенно, разве это не свелось бы к тому же самому?»

— Нет, шевалье, — произнес голос позади Дьедонне, — нет, это не было бы тоже самое, и вы поймете это, если нам посчастливится спасти больную, к которой вы проявляете интерес.

— А! Это вы, доктор! — сказал шевалье; он вздрогнул при первых словах, раздавшихся в каморке, но обернувшись, узнал серьезное и доброе лицо доктора. — Видите ли, вам я могу в этом признаться, дело в том, что я испытываю ужас при виде больных и панически боюсь болезней.

— Ваша заслуга и то моральное удовлетворение, которое вы испытываете, от этого только возрастут, — ответил доктор. — И поверьте мне, человек ко всему привыкает; стоит вам выходить с десяток таких, как эта, и вы уже не захотите заниматься ничем другим. Вот так вот! Так где же больная?

— Вот она, — отвечал шевалье, показывая на постель.

Доктор направился к молодой девушке; но Блэк, видя, как этот незнакомец приближается к его юной хозяйке, угрожающе залаял.

— Ну, что ты, Блэк, что случилось, мой мальчик? Что это значит? — спросил шевалье.

И, приласкав, он заставил замолчать спаниеля.

Доктор взял лампу и поднес мерцающий и дрожащий светильник к лицу больной.

— А! А! — сказал он. — Я подозревал это, но не думал, что случай будет таким серьезным.

— Что с ней? — спросил шевалье.

— Что это такое? Это холера-морбус, настоящая холера-морбус, азиатская холера во всем своем отвратительном проявлении!

— Черт возьми! — вскричал шевалье, И он побежал в сторону лестницы.

Но прежде чем он успел добежать до люка, ноги у него подкосились, и он упал на скамеечку.

— Но что с вами, шевалье? — спросил доктор.

— Холера-морбус! — повторял тот, едва переводя дух и не имея сил подняться. — Холера-морбус! Но ведь холера-морбус — это заразная болезнь, доктор!

— Одни говорят, что эндемическая, другие признают ее заразной, — ответил доктор. — Но мы сейчас не будем тратить на это время.

— Как! Мы не будем тратить на это время? Поверьте, доктор, я не в силах думать ни о чем другом.

И действительно, шевалье был бледен, как мертвец, крупные капли пота блестели у него на лбу; зубы стучали.

— Смотрите-ка, — сказал доктор, — вы, такой храбрый, когда речь шла о желтой лихорадке, неужели вы боитесь холеры, шевалье?

— О желтой лихорадке! — запинаясь, пробормотал Дьедонне.