Воспользовавшись отсутствием адвоката, Инга вдруг решилась спросить у Саши, чтобы узнать из первых рук, что же случилось с Эвой и почему он принял такое деятельное участие в розыске убийцы? С Еленой Георгиевной она на эту тему говорить не могла, духу не хватило, а с ним так и не встретились, тогда, после кладбища, на что она, не признаваясь себе, все-таки рассчитывала. Но первый ее вопрос был о том, почему он так откровенно игнорировал ее присутствие на похоронах?

— Я, наверное, был не в себе и тебя просто не увидел. Или не узнал, прости.

— Ладно там, не видел! — она поморщилась и задала второй вопрос — об Эве.

Турецкий насупился, посмотрел искоса и спросил:

— Тебе это очень надо знать?

— Она была в восторге от тебя и часто мне говорила об этом.

— Была… говорила… Ее последнюю ночь мы провели вместе. В Воронеже. Она боялась какого-то человека, который угрозами заставил ее узнать, где я. Она узнала и сказала ему, но предупредила и меня, а я только позже узнал, кто он. Оказался опасным преступником, которого я поймал пятнадцать лет назад и посадил. Я улетал рано утром в Москву, позвонил ей в номер из аэропорта, она еще спала, но проснулась и сказала, что следующая наша с ней встреча состоится по ее инициативе. Мы обычно…

— Я знаю о ваших давних договоренностях, — чуть улыбнулась Инга.

— Я улетел, а он проник в ее номер и задушил, организовав дело так, чтобы все подозрения в ее убийстве пали на меня. Это была его месть мне. И я поклялся поймать его и задушить своими руками. Поймал, но понял, что это была бы слишком легкая смерть для него. Лазарь помогал мне отыскать его здесь, в Юрмале, в Яункемери. Вот и все, Ингуша… А сейчас я здесь потому, что у жены отпуск, она к своей тетке приехала, и встреча с Лазарем у меня произошла случайно, как и сейчас с тобой, — он слабо улыбнулся, не рассказывать же ей о настоящих причинах. — Знаешь, Ингуша, мы часто делаем в жизни не то, даже и не со зла, а по причине равнодушия проклятого, а потом казнимся. С безнадежным опозданием. Но я рад, что у тебя все хорошо. Ты цветешь… на тебя приятно смотреть.

— Не надо, — она поморщилась, — чему там цвести, Саша?

— Есть, чему… есть. Можешь мне поверить. Просто далеко не всякий умеет видеть, хоть и смотрит. А это — не одно и то же. У тебя, оказывается, очень красивые глаза, хрустальные такие… Не наивные, а… чистые. И на фигуру твою я почему-то никогда прежде не заглядывался, а теперь вижу, — он подмигнул, — что она достойна самого пристального внимания. Честное слово, не лукавлю…

— Ну а еще чего скажешь? — она насмешливо хмыкнула, но что-то помешало ей при этом быть резкой.

— Я бы много чего сказал… Ну, например, что такие женщины, как ты, встречаются в жизни, ой, как нечасто! И кому-то обязательно достанется это большое счастье. Главное, чтоб он сумел оценить вовремя, не прозевать его. Я знаю, почему только теперь это понял. Мне Эва застила глаза.

— Не оправдывайся, я знаю, что ты очень любил ее.

— Наверное, не совсем так, Ингуша. Я пытался разобраться, потом, в поезде… Я никогда не спрашивал себя, люблю я ее или нет. И она меня не спрашивала. Это была совершенно необъяснимая, ослепляющая, болезненная и счастливая страсть.