Но Мария уже протягивала ему трубку.

— Ей станет легче, если она узнает, что ты вечером будешь с ней.

Дозвониться до клиники не удалось, и Кристиан почувствовал облегчение от того, что не нужно будет разговаривать при Марии…

В аэропорт Мария не поехала, и их прощание было неловким и поспешным. Зато возле входа к таможенному контролю его ждала взбудораженная Женевьева. Без лишних прелюдий она выпалила:

— И сколько ты ей заплатил за двое суток?

Кристиан с недоумением взглянул на свою бывшую пациентку, которую никогда не видел такой неукротимо разъяренной.

— Ну что? Что ты так смотришь?! А как мне еще реагировать на то, что мою любовницу, которая стоит мне таких денег, о которых тебе и не снилось, уводят средь бела дня! Да еще кто?! Мой драгоценный доктор, которому я по гроб жизни обязана! Я все поняла еще в Москве… Но наивно полагала, что состояние Тины удержит тебя. Мария и это обстоятельство перешибла! Думаешь, это любовь с первого взгляда и все такое? Да у нее такими первыми пол-Москвы вымощено! Мария — проститутка высокого класса! Про-сти-тут-ка! Представляю, какую сумму она тебе выставила за двое-то суток! Пустит тебя по ветру, а потом бросит! Ей никто не нужен! Никто! Кроме единственной дочери, которую она обожает до умопомрачения. Ради нее она, по-моему, готова на все! Если начистоту, а мне перед тобой прятаться нечего — ты два года назад в руках мои кишки держал! Так что чего уж там! Я без Марии не могу жить и держу ее возле себя только тем, что однажды предупредила ее: бросишь меня — сразу дочери все расскажу про твою самую древнюю профессию на свете. Вот так! И не стыдно! Ни капельки! Я умру без нее…

Кристиан был вынужден прервать нескончаемый поток слов Женевьевы. Последнее предупреждение о необходимости опаздывающих пройти в самолет вернуло на землю и разгоряченную балерину. Она замолчала, разрыдалась, бросилась к Кристиану на шею и обжигающим ухо шепотом попросила ради всего святого никогда больше не видеться с Марией…

Так плохо Кристиану не было никогда. Когда самолет начал отрываться от земли, ему показалось, что это его израненная душа расстается с телом, и он мысленно попросил Господа, чтобы не произошло ошибки и его ощущение оказалось верным. Но Бог не услышал Кристиана или на его душу у Всевышнего были совсем другие виды…

Кристиан провалился в глубокий, как обморок, сон и проснулся уже при посадке, ощущая ад в душе и невыносимую головную боль. Среди полного хаоса и разброда внутри себя он знал ясно и четко только одно — кем бы ни была Мария и кому бы она ни принадлежала, отказаться от нее равносильно смерти. Никогда жизнь так ясно не обозначала, что главное, а что второстепенное. Так уж получилось, что за эти двое суток он впервые осознал, для чего он родился на свет мужчиной. Да и вообще для чего родился! От этих мыслей Кристиану было и горько, и больно, и впервые в жизни по-настоящему страшно. Он и не подозревал, что существует на свете такой острый, животный, до холодной испарины страх потерять человека. Мария словно поселилась в нем, сделалась его вторым «я», его сутью, его смыслом и светом. От огромности этих незнакомых ощущений Кристиан чувствовал, что тяжело болен. Его физическое естество не успевало вслед за летящей в бездну любви душой адаптироваться к новому качеству. И он брел наугад вслед за светом, который зажегся в том Кристиане МакКинли, который до сей поры был ему неведом, брел на непослушных слабых ногах, переходя в другую жизнь, как в неслыханную веру. Он понимал, что сейчас ему, как воздух, необходимо одиночество; лишь покой и долгое общение с самим собой приведет его к осознанию и гармонии. Но это оказывалось непозволительной роскошью — сейчас он должен был бороться за чужую жизнь, ибо, как сообщил по телефону доктор Сэмуэль, Тина третьи сутки находилась под капельницей в предкоматозном состоянии.