Когда Алена уехала, Кристиан сначала растерялся, но потом, с удивлением прислушиваясь к себе, понял, что она как бы оставила ему себя, он был словно закодирован ею на определенное поведение, позитивные реакции, необходимые слова…

— Ты ведь не против, чтобы нашу девочку звали Марией? — спросила его Ксюша уже после отъезда Алены.

И он, вышколенный до непревзойденного поведенческого ханжества своей очкастой учительницей, мягко улыбнувшись, ответил:

— Ну, конечно, дорогая, иначе и быть не может!

И никто на свете не знал, каких усилий и внутренней дрожи стоило ему всякий раз произнесение вслух этого… только той одной… принадлежащего имени…

Кристиан начал работать как проклятый. Помимо каждодневных операций он согласился руководить клиникой и по-прежнему мотался читать курс лекций в Сорбонну. Домой возвращался глубоким вечером такой измученный и уставший, что только целовал на ночь жену и дочь и валился как подкошенный, чтобы встать ни свет ни заря, сделать легкую пробежку на тренажерной дорожке, принять душ и уже на ходу выпить чашку крепкого кофе. А в выходные он всегда звонил в Москву Алене и, подзарядившись, как подсевшая батарейка от мощного аккумулятора, входил в семейную жизнь заботливым и любящим отцом и мужем…

Несколько раз ему на мобильник дозванивалась Женевьева. Плакала, жаловалась на бессонницу, говорила, что смерть Марии превратила ее в существо среднего пола — ей до сих пор никто не интересен в сексуальном плане, предлагала повидаться, но Кристиан всякий раз находил предлоги отказаться. Удивительно, что Женевьева ничего не знала о личной жизни Кристиана, даже того, что он расстался с Тиной, и каждый раз в конце разговора передавала ей поклон…

Кристиан изо всех сил пытался быть идеальным семьянином. На самом деле эта задача была бы восхитительно легко осуществимой — рядом на него смотрели с обожанием две пары одинаковых зеленых глаз… если бы из глубины души не были по-прежнему неотвратимо устремлены на него еще два таких же зеленых до обморока, немигающе требовательных глаза Марии… Он постоянно вел с ней немой диалог, понимая ту требовательность, с которой она взирала на него из своей запредельной дали. Непомерно дорогой ценой расплатилась она за супружеское счастье Ксюши и Кристиана.

Он стал посещать православную церковь на улице Дарю, где венчались они с Ксенией и когда-то крестила маленькую Аленку тетушка Эдит. Постепенно Кристиан стал вычленять из толпы прихожан отдельные лица и уже раскланивался со многими, перебрасывался пока еще ничего не значащими словами. Несколько раз его взгляд натыкался на уродливую горбатую спину темноволосой женщины, простаивающую всю службу на коленях у Казанской иконы Божией Матери. Однажды она повернула лицо, и, встретившись с ней взглядом, Кристиан вздрогнул. Ему в лицо глядела… неприкрытая усилиями схорониться беда. Он низко склонил перед ней голову, проникаясь всем сердцем безысходностью чужого страдания. Узкие сухие губы женщины дрогнули от его участливого взгляда, и темные глаза с опущенными вниз уголками на миг потеплели, откликнувшись признательностью…

Теперь, входя в храм, он сразу искал глазами ее темной тенью бесшумно снующую фигуру. Она прислуживала в церкви: снимала со свечей нагар, протирала подсвечники и иконы, укладывала коврики под ноги священнику, помогала в свечном ящике, но как только начиналась служба, становилась на колени перед «своей» иконой, и тогда душа ее, видимо, уносилась далеко, творила молитву, и только подрагивающий уродливый горб, смещенный к левой лопатке, выдавал в застывшей фигуре признаки жизни.