— Я не понимаю… вы что, преследуете меня? — с негодованием произнес Потапов, но Вероника, казалось, и не услышала его слов. Она уселась к нему спиной на камень, который располагался чуть ниже и не надо было карабкаться на него, и негромко сообщила:

— У сестры Моники появилась новая пациентка. Теперь вам будет вольготней.

— А она меня и так не особенно угнетала, — отозвался Потапов. — И что это за новая пациентка?

— Очень пожилая дама. Тоже приехала по рекомендации врачей из стокгольмской клиники, где вы лечились. Моника, бедняжка, теперь полностью привязана к ней, потому что ее новая пациентка не ходит. Ее приходится возить в инвалидной коляске. Мы сейчас совершили со старой леди прогулку вдоль моря — Монике нужно было срочно связаться с клиникой по телефону. Очень живая, интеллигентная дама, всем интересуется. Сказала, что просто обожает детей, и просила познакомить ее с Марией. У нее тоже есть внучка, и она очень по ней скучает.

— Ей вы тоже читали стихи? — ядовито поинтересовался Потапов.

— Нет.

Вероника долго молчала, и они оба слушали лишь шепот ветра и заговаривавшееся бормотанье мелкой гальки, увлекаемой против воли в море упругим натиском набегающих волн.

Потапов спрыгнул со скалы, не помня себя, подошел к сидящей Веронике, поднял ее, отбросил темные очки и стал осыпать горячими отчаянными поцелуями ее лицо, шею, слегка прикрытую темным шелком грудь. Он задыхался. Что-то невразумительно шептал и страстно мечтал только об одном — раствориться в ней, этой так безумно влекущей, истязающей своей близостью женщине, почувствовать ее податливой и беспомощной в своих объятиях, подарить ей миг умопомрачительного блаженства, слиться, растаять, пропасть, сгинуть, потеряться в ее ответных ласках и потом… увидеть на сверкающем солнечном небе серебряные зигзаги падающих звезд…

Огромный осколок каменного монолита с грохотом пролетел в сантиметре от застывших в долгом поцелуе Потапова и Вероники. Она отпрянула от него нервным диким движением и, поняв, что произошло, тихо произнесла:

— Теперь… нас могло уже не быть…

Бледный Потапов обернулся на крик мчащегося во весь опор охранника. Взял руку Вероники, утянутую, как всегда, тонкой перчаткой, и пробормотал еле слышно:

— Почему? Почему… я иногда ненавижу вас. Что это, Вероника? Зачем?

Она долго смотрела прямо ему в зрачки немигающим, полным упрека и страдания взглядом, потом прерывисто вздохнула, точно всхлипнула, и прошептала:

— Просто… вы не можете простить, когда вам врут…

Подбежавший охранник схватился за голову и забормотал что-то на своем языке, но, сразу спохватившись, перешел на английский.

— Такое раз в сто лет случается! Чтобы сорвался со скалы такой камень! У нас целая бригада работает по укреплению этих гор. Здесь все закреплено и миллион раз проверено. Невероятно!

Потапов не сводил глаз с Вероники. Она ничуть не выглядела напуганной или встревоженной. Водрузила на нос сброшенные Потаповым дымчатые заслонки и вновь словно отгородилась от всего мира.

— А вот и катер возвращается, — сообщила она, вглядываясь в море. — Похоже, что наша с Марией прогулка все же состоится. Дети не любят, когда срываются их планы. Я, пожалуй, пойду.

Она неуклюже сползла с утеса, и Потапов долго смотрел вслед ее чуть хромающей неверной походке…

А когда сам спустился вниз, обнаружил сестру Монику, катившую впереди себя инвалидную коляску.

Потапов поспешно нацепил на голову кепку, дабы не нарываться на очередную нотацию сестры Моники, и побрел им навстречу. Он плохо соображал, что происходит. Его губы хранили вкус губ Вероники, руки ощущали ее трепещущую плоть, ноздри сохраняли слабый запах магнолии, который источала ее нежная кожа.