Для тех же, кто не хочет быть постоянным должником в барах или же пресмыкаться перед наркодилерами, есть и другой выход. Можно, как говорится, нажраться всухую. Ты можешь приласкать свою злобу, как только проснешься, и подпитывать ее в течение всего дня, так же, как подбрасывают дрова в костер. Твоя злость позволит тебе в уме напечатать собственное меню с большим ассортиментом блюд. Ты можешь стать моралистом и реформатором и испортить жизнь другим людям. Можешь делать из других козлов отпущения и провоцировать уличные беспорядки или же извратить религию и вести войны за святое дело. Можешь плевать другим в суп с утра до вечера и витать над всеми, как гелиевый шарик, беспечно поглядывая на бури и ураганы внизу. Когда пьяница говорит тебе, что у него больше нет проблем, потому что он бросил пить, обходи его десятой дорогой.

Я смотрел на отражение луны на поверхности байю и думал о Ти Джоли Мелтон и музыке, которую, кроме меня, никто не слышал. Неужели я помешался? Может быть. Но вот в чем фишка. Мне наплевать. Я уже давно понял, что мир — это далеко не самое рациональное место и что только люди, больше всех склонные к самоуничтожению, убеждают себя, что это так. Люди, меняющие историю, никогда не встречают понимания при жизни. Во времена революции мы, американцы, одержали самую невероятную победу над самой лучшей и самой крупной армией мира, потому что научились драться у индейцев. Сражение можно выиграть и прячась за деревом с мощной винтовкой. Вовсе необязательно надевать остроконечную шляпу, красный мундир, белые чулки и скрещенные на груди белые патронташи с большой серебряной бляхой по центру и маршировать вверх по холму навстречу гаубицам, заряженным цепями и картечью из распиленных подков.

Каким-то образом я знал с полной уверенностью, что Ти Джоли не только навещала меня в больнице на авеню Сент-Чарльз, но и то, что прямо в этот момент она манила меня там, в темноте. Ее рот слегка приоткрыт, локоны цвета красного дерева украшены золотым свечением лютиков, растущих вдоль оврагов на болоте Атчафалайа. Наши болота пронизаны каналами длиной более восьми тысяч миль, ставшими постоянным источником соленой воды для пресноводных болот. Территории беднейших из наших общин стали полигоном для сброса химических отходов, привозимых грузовиками из других штатов, а воды Гольфстрима, воспетые Вуди Гутрисом, несли в себе пятна нефти, простиравшиеся на несколько миль. Но я верил в то, что мог слышать голос Ти Джоли, доносившийся из тумана, и песни ее на акадийском французском были полны скорби погребальных мотивов. Быть может, все мои убеждения и все, что я ощущал, характерны для давно не пившего пьяницы или, в моем случае, для пьяницы, который облизывался каждый раз, когда вспоминал, как жидкость из полупрозрачной трубки медленно, капля за каплей, просачивалась в его вену. Как бы то ни было, я всегда был бы на стороне тех, кто отпустил свою душу на волю и более не обращал внимания на мнение окружающего мира.

Хотелось бы мне сказать, что все эти умозрительные потуги все-таки подсказали мне решение проблем. Ничего подобного. На рассвете, глядя, как пар поднимается над байю, как возвращается в море приливная волна под шум разводного моста на Берк-стрит, у меня все еще не было ответа на два ключевых вопроса: что произошло с Ти Джоли Мелтон и как шайка низкопробных мерзавцев умудрилась наложить грязные лапы на расписку в бурре, которую Клет Персел оплатил два десятка лет назад?

В 7:45 утра я прошел вниз по Ист-Мэйн, поднялся по длинной подъездной аллее мимо городской библиотеки и тенистого грота, посвященного матери Иисуса, вошел в боковую дверь полицейского управления и постучался к Хелен Суле. Хелен начала карьеру в должности контролера на платных автостоянках и доросла до патрульного в районе, в который входил «Дизаер Проджектс». А уже после этого она стала детективом в полиции Новой Иберии. В этом городке прошли ее детство и юность. Несколько лет Хелен была моим напарником в отделе по расследованию убийств, отважно преодолевая все предрассудки и подозрения по отношению к женщинам в общем и лесбиянкам в частности.