— Картины у него неплохие, взгляни, — она протянула мне журнал.

Я кинул безразличный взгляд на страницы и протянул руку, чтобы вернуть ей журнал. Если бы я закончил это движение, ничего из того, что произошло в следующие дни, недели и месяцы, вероятно, не состоялось бы, и, возможно, мы все были бы за это признательны судьбе. Но об этом теперь остается только гадать. Я не мог отвести взгляд от фотографии картины на второй странице статьи. На ней была изображена обнаженная женщина, откинувшаяся на бордовой софе, с белым полотенцем, прикрывавшим ее лоно. Она таинственно улыбалась, а на волосах, собранных в пучок, за головой, лежали крошечные желтые мазки, похожие на лютики. У нее была лебединая шея, миндалевидные глаза и темные, как шоколад, соски. Из-за позы груди лежали мягко, едва возвышаясь над телом, которое, казалось, было мягким и теплым, как загорелый хлебный мякиш.

— Дэйв, ты побелел, — заметила Алафер.

— Взгляни на женщину на диване, — сказал я, возвращая ей журнал.

— И?

— Это Ти Джоли Мелтон.

Она покачала головой, начала что-то говорить, но осеклась. Моя дочь задумчиво почесала бровь, словно ее укусил комар, недовольная руслом, в которое направился разговор.

— Она напоминает туземку-таитянку с картины Гогена, — осторожно заметила она, — таких портретов множество. Не придумывай.

— Думаю, ты ошибаешься.

— Я знаю Ти Джоли. Это не она.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я не могу этого доказать, но в наших жизнях происходит еще что-то, что ты отказываешься признавать.

— Может, поделишься?

— Тебе чудятся разные события с Ти Джоли Мелтон. Молли об этом знает, и я знаю, и Клет.

— Зачем мне воображать что-либо насчет Ти Джоли?

— Для тебя она — олицетворение утраченной невинности. Она — девушка-каджунка твоей молодости.

— Ну, хотя бы честно.

— Ты сам спросил.

— Ты ошибаешься.

— Ты слушаешь на айподе песни, которые не слышит никто, кроме тебя.

— Не знаю, как ты, а я сделаю сэндвич с луком и ветчиной, хочешь?

— Я их уже приготовила, в холодильнике. А еще яйца с пряностями. Они там же.

— Очень ценю.

— Ты сердишься?

— Я никогда не сердился на тебя, Альф, ни разу за всю твою жизнь. Так ведь?

— Я не хотела сделать тебе больно.

— Мне не больно.

— Ты хочешь поговорить с Пьером Дюпре? — спросила она.

— Если найду его.

— Я видела его утром. Он в своем доме в Жеанеретте. Я поеду с тобой.

— Тебе вовсе необязательно делать это.

— Думаю, надо, — возразила она.

— Он тебе не нравится?

— Думаю, скорее нет.

— А почему?

— Вот это меня в нем и беспокоит. Я не знаю, почему он мне не нравится, — ответила Алафер.

Дом Пьера Дюпре в предместьях Жеанеретта был построен рабами на топях в 1850 году и назван его первыми владельцами «Плантация Кру ду Суд». Солдаты Союза разграбили его, порубили пианино на дрова и готовили еду прямо на паркетном полу, отчего стены и потолок почернели. Во времена Восстановления какой-то саквояжник купил его на налоговой распродаже и позже сдал в аренду одному типу, которого до Эмансипации называли «свободным цветным человеком». К 90-м годам позапрошлого века Восстановление и регистрация чернокожих избирателей были аннулированы, и власть перешла обратно в руки той же самой олигархии, что правила штатом до Гражданской войны.