— Вы говорите о Пьере?

— Моя дочь избавляется от них, и это единственное, что имеет значение, — бывший детектив посмотрел вслед лодке с работягами с нефтяных вышек, пересекающей залив. Он сделал последнюю затяжку и щелчком отправил бычок в воду.

— Неужели им мало этого разлива нефти? Вчера вечером мои ловушки на крабов были полны под завязку, но когда я начал их варить, у всех под панцирем оказалась нефть. Я слышал, что с устричными полями то же самое. Говорят, на континентальный шельф идет целый фронт шлама и прочего дерьма. — Джессе зажег еще одну сигарету и сделал затяжку, медленно выпуская дым.

— Я думаю, Пьер Дюпре нечист, — сказал я.

— Нечист в каком плане?

— Я пока не уверен.

— Похоже, у тебя проблемы.

— Вы, случаем, не видели здесь лодку с эмблемой в виде рыбы на носу? «Крис-Крафт» с белым корпусом.

— Нет, не припоминаю.

Похоже, что разговор зашел в тупик. Я спросил номер телефона его дочери.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? — спросил Джессе.

— Я думаю, что Пьер Дюпре может что-то знать об убийстве девушки, тело которой всплыло в глыбе льда в округе Святой Марии.

— Тогда иди и поговори с Пьером. Он — сукин сын, и я не хочу портить себе день разговорами об этом подонке. И дочери моей о нем тоже не надо говорить. Почему бы тебе просто не оставить всех нас в покое, Робишо?

— Пожалуйста, зовите меня Дэйв.

— Ты на моей земле, и я могу звать тебя так, как мне угодно, черт тебя побери.

— Вы хотите, чтобы мисс Варину опросил кто-то, кто уважает ее, или какой-нибудь юнец, еще вчера регулировавший движение на перекрестке?

— Трудный ты человек, и всегда был таким. Именно поэтому ты и дошел до своего нынешнего состояния, и поверь, это не комплимент, — проворчал отставной полицейский, записал номер телефона на листке бумаги и протянул его мне: — Она в Лафайетте.

Он погрозил мне указательным пальцем, и я заметил, что ноготь на нем был заточен, как рог:

— И обращайся с моей дочерью хорошо, а не то нам с тобой снова придется побеседовать.

— Знаете, что, мистер Джессе, у меня есть еще один вопрос к вам. Вы сказали, что семья Дюпре — снобы и что они не путаются ни с какими меньшинствами. Но дед-то еврей, к тому же переживший нацистский лагерь смерти. Какой тогда смысл в том, что Дюпре не якшаются с меньшинствами? Разве Дюпре не приобрел свой офис у семьи Джиакано? Или итальянские американцы не являются меньшинством? Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей.

Кожа Джессе, испещренная глубокими морщинами, была коричневого цвета и напоминала кожу на шее водяной черепахи, под линией волос проглядывалось уродливое фиолетовое родимое пятно. Он встал с кресла. Его осанка ничем не выдавала его возраст, от одежды исходил запах табака и пота. Он посмотрел мне в лицо столь недовольно, что мне невольно захотелось сделать шаг назад. Джессе потер ладонью челюсть, не отводя глаз от моего лица; я слышал, как его щетина трется о мозоли на его ладонях. Я хотел, чтобы он заговорил, чтобы он хотя бы показал, что думает, я хотел, чтобы он был чем-то большим, чем эмоциональная пустота, которую невозможно прочесть или понять. Если точнее, я хотел, чтобы он был больше похож на человека, чтобы я мог его не бояться. Но он не произнес больше ни единого слова. Бывший полицейский поднялся по ступенькам, закрыл и повернул ключ в двери с антимоскитной сеткой, так ни разу не обернувшись, и лишь его скованные плечи показывали всю его ненависть к собратьям по человеческому роду.

У края воды росло деревце японского тюльпана, и резкий порыв ветра оросил волны прилива душем из розовых и лавандовых лепестков.