Во время верховой прогулки в Мэрилибон Филдс Шарлотта попросила его остаться в Лондоне подольше, чтобы сопровождать ее на балу у леди Сэндвич. Эсмонд понимал фатальность такого шага и объяснил ей, что это невозможно. Шарлотта вернулась домой в слезах. На следующий день Мэри Инджестр зашла к Софии, и они вдвоем стали упрашивать его остаться. София сказала, что было бы просто абсурдно уезжать из Лондона в самый разгар сезона и что дела его в Ирландии смогут еще подождать. Эсмонд попытался отвязаться от них, говоря, что он вернется в Лондон, как только завершит свои дела, но это не помогло. Шарлотта была уверена: если он покинет Лондон теперь, она никогда больше его не увидит.

Шарлотта пришла на следующий день, когда Софии не было дома, и попыталась уговорить его не уезжать. Эсмонд с извинениями объяснил ей, что ему необходимо уехать по скучному семейному делу, связанному с поместьем. Она попросила его, чтобы он прямо сказал ей, что это за дело и почему оно неотлагательно. Затем она расплакалась, и Эсмонд принялся ее гладить и утешать. Ему было двадцать четыре года, и он был очень чувствителен, а она – очень красива. Несколько лет спустя в письме к Лэклосу Эсмонд описал этот эпизод с Шарлоттой:

Я всегда придерживался мнения, что природа научила лучше всех искусству обольщения самых невинных и добродетельных девушек. И если они полюбят, они – неотразимы, от них невозможно уберечься. Единственный раз в жизни меня соблазнила именно такая девушка. Мой глупый друг заставил ее поверить, что я собираюсь от нее уехать, чтобы жениться на другой женщине, с которой я якобы обручен. Однажды она пришла, когда я был один дома, чтобы убедить уезжать. До этого я не заходил с ней дальше поцелуя. Сперва я старался честно убедить ее, что все это неправда, что мой друг – дурак, и у меня нет никакого намерения ехать в Швейцарию. Она спросила, почему же в таком случае я не могу задержаться в Лондоне на несколько недель. Затем она расплакалась, и я ее обнял, чтобы успокоить. Когда я ее поцеловал, она перестала плакать и начала целовать меня с такой страстью, что я стал даже сомневаться, такая ли она добродетельная, как я полагал раньше. Мой здравый смысл подсказывал, что пора остановиться. Но когда я попытался ее успокоить, она закрыла мне рот поцелуями и прижалась ко мне еще сильней. Затем она прошептала, что ей плохо и она вот-вот упадет в обморок. Я усадил ее на софу и сказал, что пойду и принесу ей воды, но она попросила остаться и присесть рядом с ней. Как же мне после этого считать ее невинной, если она своим поведением возбудила меня, и мой орган наслаждения немедленно среагировал. Логика мне подсказывала, чтобы я прижался своим возбужденным органом к ней, но я испугался, что это нанесет удар ее скромности и благоразумию. Поэтому я встал на колени, положив голову ей на груди, проскользнул рукой под платье, освободив из-за корсажа одну ее грудь. Она не протестовала, и я понял, что она разрешила это, потому что почувствовала, что отнимает меня этим у моей невесты из Женевы. Я перенес поцелуи на ноги, она вцепилась руками в мои волосы, и я подумал уже прекратить свои дальнейшие действия, но двинулся дальше, чтобы узнать положенные мне границы. Но она не предприняла никакой попытки удержать меня, даже когда я задрал ей юбку до талии и открыл пушистый холмик и ее нижние губы, которые были еще недоразвиты. Я прижался к ним устами, хотя она извивалась, и держал их там, пока не увлажнил ее нижний рот своей слюной. Затем я лег на нее и начал снимать брюки. Теперь она сказала: «Нет, нет», – и отвернула в сторону свои бедра, но не сделала больше никакой решительной попытки сдержать Я обнажил свое оружие, прижал его к ее нижним губам, мягко нажал и почувствовал, как они слегка приоткрылись, но не более того; она лежала и хватала ртом воздух, ожидая, когда я продвинусь глубже. Я почувствовал, как приближается мой оргазм, и успел вытащить свой орган вовремя, чтобы выронить мою росу ей на живот.