— Вы давно знакомы?

— Всю жизнь.

Та жизнь пахла сиренью, яблоками, дождевой водой, стоявшей в бочке у крыльца и хранившей на зеркальной поверхности смутные оттиски детских лиц, пахла хвоей, сырой осенней листвой, а жизнь теперешняя пахнет гарью и чуть-чуть водкой — да, на втором этаже этого старого дома стоял характерный кисловатый запах, какой воцаряется там, где долго и основательно пьют.

Костю они нашли в мансарде: всклокочен, шершав, небрит, с воспаленными веками и лиловыми тенями в подглазьях, — он сидел за столом, оборотившись к окну, где на сухом сучке сидела ворона, а в приподнятом и обращенном в сторону птицы кулаке крепко, точно молотком вбитый, сидел стакан.

— Костя, — тихо позвала она.

— Сейчас, — отозвался тот, не меняя позы. — Только вот выпью с мудрой птицей. Ну давай, что ли, ворон.

Тыльной стороной ладони вытер губы, повернулся.

Глаза его были совершенно трезвыми. Такое бывает, подумала она, на долго пьющего нисходит просветление, и водка начинает действовать отрезвляюще.

— Как звать? — Костя повел глаза в сторону Б. О.

Она замялась: в самом деле, ведь не знала имени своего спутника.

— Никак.

— Тоже дело! — слабо улыбнулся Костя, кивком приглашая гостей занять место на табуретках. — Садись, человек без имени. Выпьем с человеком без души. Бась, стаканы там, в гостиной, будь другом, принеси.

В серванте она выбрала хрустальные, с золотистой каймой. Костя налил.

— Давайте помянем. Пусть им… — Пауза, взгляд направлен в потолок. — Пусть им, — произнесено тверже, с нажимом на множественное число местоимения, — земля будет пухом.

— Пусть.

— Только не надо сейчас ничего вспоминать, ладно? Детей в шалаше и всего такого прочего. Ничего.

— Ничего, — протянул Костя, тускло глядя в окно. — У девочки вечно развязывался бант в косе.

Бант в косе! — изумилась она про себя. — Господи, как он смог удержать такое в памяти?

— Ты, значит, не забыл.

Костя, хмуро глядя в угол мансарды, вздохнул:

— Не я… Он.

Павел Емельянович? Последний раз они виделись примерно год назад, Бася забегала к нему за какой-то мелочью — кажется, за солью, — нашла его в кабинете на втором этаже, маленького, сутулого старика. Набросив на плечи плед, он сидел за огромным антикварным бюро темного дерева, с резными перильцами по бокам и множеством выдвижных ящичков для записок, скрепок и бог еще знает для чего. Он что-то торопливо записывал в старомодную, в твердом картонном переплете тетрадь, обернулся, в знак неудовольствия сдвинул к переносице жесткие седые брови, но тут же смягчился и задал странный вопрос:

— И как вам березовый сок?

Накануне Митя, приставив к старой березе лестницу, забирался повыше, делал надрез на коре, вводил в него желобок, вешал на схваченную веревочной петелькой бутылку — по желобку, кап-кап, кап-кап, стекала в емкость мутноватая березовая кровь.

Значит, он видел, наблюдал из окна.

— Не я, — повторил Костя. — Отец. Он же у себя на кафедре занимался концом восемнадцатого века. Но не столичной литературой, а провинциальной. Мелкопоместной, точнее сказать.

— Мелкопоместной? — переспросила она.