Тиффани почувствовала легкое раздражение. Почему все вокруг только и делают, что жалуются на жару? Она полдня уже бродит по городу — и ничего. Ей ни разу в голову не пришло портить кому-нибудь настроение своим нытьем. Утро началось с того, что ее горничная Глория с постным лицом принесла завтрак и сразу же бросилась к кондиционеру, чтобы поставить его на максимальный режим. Одутловатое лицо пожилой негритянки лоснилось от пота, блузка на спине между лопаток насквозь промокла, а волосы были высоко подобраны и обвязаны цветной лентой, чтобы не касались шеи.

— Бог мой, до чего жарко! Так и парит! Побегу-ка я сейчас в магазин, а то к полудню будет еще хуже. А вы, мисс Тиффани, не ходили бы сегодня никуда. Как же можно работать в такую жару!

— Не беспокойся, Глория. Я жароустойчивая.

В квартире Калвинов было прямо-таки холодно по сравнению с улицей. Тиффани поежилась, и ее голые руки вмиг покрылись мурашками. Отчего здесь так зябко? Может быть, от музейной роскоши обстановки? Или от одиночества матери? Тиффани обошла вокруг резного столика времен Людовика XIV, на котором в хрустальной вазе белел букет лилий, и вошла в бело-голубую гостиную, у дверей которой, словно в почетном карауле, стояли две великолепные нубийские статуи черного дерева.

Интерьер родительской квартиры претил утонченному вкусу Тиффани. Ей не нравилось неоправданное смешение разных стилей — французского, итальянского, британского и восточного, а мать имела обыкновение из всех многочисленных поездок за рубеж привозить без разбору всякую всячину и расставлять ее по дому. Непосредственное соседство зеркал в стиле рококо, венецианских шандалов, украшенных хрустальными цветами и фруктами, китайского бара и мраморной викторианской каминной полки в сочетании с ломберными столиками, турецкими коврами и чиппендейловскими стульями оскорбляло художественную натуру Тиффани.

— Привет, мам. Ты как? — Тиффани чмокнула мать в щеку.

Рут, как всегда, была на высоте. Она привыкла при любых обстоятельствах соответствовать облику хозяйки модного светского салона и жены крупного бизнесмена. На ней было дорогое изысканное платье; легкий макияж и безупречная прическа придавали ее облику выражение строгого достоинства.

— Очень рада тебя видеть, — ответила Рут и снова склонилась над письменным столом.

— Как вообще дела? — спросила Тиффани, утопая в голубой бархатной софе.

— Скоро вернется отец. Хочешь чего-нибудь выпить? — Рут провела кончиком языка по краю конверта и заклеила его, изо всех сил придавив к столу. — Сегодня ужасно жарко.

— Я с большим удовольствием выпила бы чаю со льдом. А что ты делаешь?

— Рассылаю приглашения. Мы собираемся устроить небольшой прием — так, для узкого круга. Будет кое-кто из близких друзей и деловых партнеров отца. — Ее голос замер, Рут задумчиво посмотрела в окно.

В гостиной повисло молчание, которое спустя некоторое время нарушила Тиффани.

— А у меня сейчас работы невпроворот. Эта «Ночная прохлада» сведет меня с ума. Скорее бы все кончилось.

Снова возникла пауза, в продолжение которой Рут бросила взгляд на дочь и вернулась к своим конвертам.

— Вот как? — сказала она без всякого интереса, лишь соблюдая приличие.

— Это все приглашения на «небольшой прием»?

— Ты же знаешь, у отца много близких друзей.

— Да, пожалуй.

В тот момент, когда бессодержательный разговор с матерью стал для Тиффани невыносимым, в гостиную, по счастью, заглянул Закери.

— Привет, сестренка! — Он выглядел помято и неопрятно, но держался подчеркнуто независимо.

— Привет, — ответила Тиффани, в изумлении оглядывая его грязные джинсы и неглаженую, заношенную рубашку.

Родители с детства приучали их следить за своей внешностью, и хотя Закери и аккуратность были с трудом совместимы, его вид не мог не потрясти Тиффани.