С возвращением Юлия все изменилось. Суды работали по-прежнему, но какой же глупец принесет в суд жалобу на кого-то из приближенных Цезаря? Пошатнулась сама основа закона, и Марк Антоний испытывал досаду. Он провел много вечеров в разговорах с Цицероном, причем собеседники никогда не забывали отсылать слуг. У Юлия в городе полно шпионов, и тот, кто хоть немного дорожит жизнью, не станет высказываться против диктатора, пусть даже в узком кругу.

Марк Антоний поднимался по холму, погруженный в раздумья. Этот год был очень длинным, длиннее, чем любой другой год в истории Рима. Согласно декрету Юлия, он продлится 445 дней. Новый календарь вверг Рим в пучину хаоса. Казалось, лето, наступившее не ко времени, — еще одно следствие неразберихи, словно сами времена года забыли, где чей черед.

Марк Антоний с улыбкой припомнил жалобы Цицерона, что звезды с планетами должны, видите ли, подчиняться приказу Цезаря.

В старые времена в Рим пригласили бы астрономов со всех концов земли, и они изучили бы записи, привезенные Юлием из Египта. А теперь сенаторы, стараясь угодить диктатору, наперебой спешили одобрить новый календарь.

Дойдя до ворот бывшего дома Мария, Марк Антоний вздохнул. Полководец, которого он помнил по сражениям в Галлии, от души посмеялся бы над хворью, поразившей благородный сенат. Тот Юлий позволил бы им сохранить достоинство, хотя бы из уважения к обычаям.

Марк Антоний сделал глубокий вдох и помассировал пальцами переносицу. Он все еще ждал, что вернется прежний Юлий. Конечно, Цезарь заходит слишком далеко, но сейчас он опьянен победой в гражданской войне и рождением сына. После суровой военной жизни диктатор погрузился в сплошные празднества Рима, где его чествуют как бога, и это вскружило ему голову. Марк Антоний помнил, как Юлий вел себя в Галлии, когда там кипела война, и надеялся, что скоро все станет на свои места.

Юлий ждал в доме, и Марк Антоний прошел через сад. Ликторов он оставил на улице — не вести же вооруженных людей к диктатору Рима.

Цезарь заключил гостя в объятия и, несмотря на его протесты, потребовал принести угощение и прохладные напитки. Марк Антоний заметил, что хозяин возбужден: рука, которой он поднял чашу с вином, слегка дрожала.

— Для моего последнего триумфа почти все готово, — сказал Юлий, усадив друга. — У меня к тебе просьба.

Брут лежал на животе и постанывал, а сильные руки разминали его мышцы и старые рубцы. Вечер был тихий и прохладный; в доме Сервилии по-прежнему трудились самые лучшие девушки. Брут привык приходить и уходить, когда ему вздумается, и красавицы хорошо изучили его настроения. Девушка, которая растирала ему спину, с той минуты как Брут разделся и вытянулся, свесив руки, на длинной скамье, не произнесла ни одного слова. В неторопливом скольжении пальцев Брут почувствовал некий намек, но не спешил отозваться. Он пребывал в таком гневе и отчаянии, что заученные ласки девушки не принесли бы ему облегчения.

Услышав в комнате легкие шаги, Брут открыл глаза. Это пришла Сервилия. При виде обнаженного сына она насмешливо улыбнулась и распорядилась:

— Спасибо, Талия, можешь идти.

Брут недовольно нахмурился. Девушка упорхнула, а он поднялся и сел на скамье, не испытывая никакого смущения. Мать ждала, пока за Талией закроется дверь, и Брут удивленно поднял брови. Сервилия не хуже других могла угадывать настроение сына и, когда он у нее появлялся, лишний раз не беспокоила. Ее неожиданный приход предвещал что-то особенное.

Теперь Сервилия перестала краситься, и волосы у нее стали белыми как снег.