Сервилия погладила сына по щеке, но он грубо отстранился.

— А ты думал, чем теперь займешься? — холодно осведомилась она. — Как ты намерен жить? Неужели мой сын опустится до службы в наемниках или займется мелким воровством? Нужно же зарабатывать на жизнь.

— Не слишком ли я взрослый, чтобы менять свою жизнь, мама? Я римский полководец, и я умею обучать солдат. Таким, как я, всегда найдется дело. Поработаю, насколько хватит сил, а когда состарюсь — перестану. Начну создавать армии для кого-нибудь другого, и ноги моей не будет в Риме, пока здесь Юлий. Может, по-твоему, мне лучше остаться и всю оставшуюся жизнь лизать ему пятки, но я не желаю.

— Ты должен поговорить с Юлием, — взмолилась Сервилия. — Или нет, лучше я с ним поговорю. Задержись здесь на час, а я встречусь с ним. Он любит тебя, Брут, и я тоже.

Сын поднялся, встала и мать, не желая его отпустить.

— Рано или поздно Юлий и тебя заставит страдать, — тихо произнес Брут. — И даже не заметит этого.

Из глаз матери потекли слезы, оставляя на напудренном лице черные полосы, и Брут отвел взгляд. Он сделал шаг назад, но Сервилия протянула руки и с неожиданной силой притянула сына к себе. Она долго сжимала его в объятиях и молчала, а Брут чувствовал ее слезы у себя на груди.

— Ты мой единственный сын, — проговорила она наконец. — Ты знаешь, как я гордилась тобой, когда ты стоял на арене, а народ поднялся, приветствуя тебя. Я тебе рассказывала?

— Рассказывала, но я и так знал, — пробормотал Брут в ее волосы. — Ты тогда вся светилась.

— И мои слова ничего для тебя не значат? Ты не дашь мне хотя бы один час? Ведь это такая малость.

— Оставь это, мать, — попросил Брут, снова ожесточаясь. — И меня оставь.

— Нет, — ответила Сервилия. — Ты мне слишком дорог.

— Ну и глупцы мы с тобой, — заявил Брут. Он поднес руку к лицу матери, и теперь она не отстранилась, когда сын вытирал ей слезы. — Я писал тебе, как однажды во время боя надел его плащ и шлем?

Сервилия покачала головой, а Брут пожал плечами. Он обратился мыслями к прошлому.

— Легионеры думали, что идут за ним. Они устали и обессилели от ран, но шли, веря, что Цезарь сам ведет их в последнюю, решающую атаку. А Юлий был в лихорадке и совершенно беспомощен. И я повел их — ведь я любил этого человека больше всех на свете. Мы всю жизнь провели вместе и повидали такое, что и не расскажешь. Мы вместе завоевывали страны, и, во имя богов, стоило видеть, какие мы разбивали армии. Хватило бы два раза заселить Рим — а мы легко проходили сквозь них.

— Тогда в чем же дело?

— Я не желаю больше посвящать свою жизнь человеку, который этого даже не понимает. Он показал, насколько меня ценит, когда отдал Рим Марку Антонию. — При этом воспоминании у Брута сжались кулаки. — Я мог бы стать чем-то большим, понимаешь? Если б он, например, погиб в Галлии — я бы оплакал друга, а потом занял его место и пошел бы собственным путем. Я бы смог, Сервилия. У нас с ним есть нечто, чего нет ни у кого в нашем немощном городе. Каждый из нас мог бы подняться над всеми, не зная равных. И вот, я служу ему. Цезарь посылает — и я иду, останавливает — я стою. Ты можешь представить, каково мне переносить такое?

Говоря, Брут ласково гладил Сервилию по волосам, но глаза его были холодны.

— Среди сверстников мне нет равных. Я мог бы править. Просто мне не повезло — я родился в Риме, где есть Юлий. Я терпел много лет. Я отдал свою жизнь ему, а он и не заметил этого.

Сервилия отстранилась от сына и покачала головой.