Ее сочные губы

Слаще всего на свете,

И кто-то томится по ним.

Но ни один смертный мужчина

Не может ее увидеть.

Богиня пребывает в одиночестве.

Теплая вода омывала нагое тело, унося с собой шелковую мыльную пену. Лина повернулась и засмеялась, не скрывая наслаждения, которое испытывала ее кожа. Она ощущала вечерний ветерок, гладивший ее. Ветер был теплым, но по сравнению с почти горячей водой казался довольно прохладным, и Лина покрылась гусиной кожей, а соски ее грудей эротично напряглись. Смех богини оказался заразительным, и вскоре уже все служанки смеялись, и звуки песни и радостного смеха поплыли над дворцом и садами бога умерших.

Медленно, задумчиво Гадес шагал по извилистой тропе, что вела из леса, отделявшего земли его дворца от полей Элизиума. Он уже почти дошел до третьего яруса садов. Гадес был рад, что прислушался к совету Персефоны. Найти Дидону оказалось совсем нетрудно. Нужно было только выяснить, где Аякс. Дух Дидоны оказался поблизости, навязчиво преследуя умершего воина и не давая ему ни шагу ступить спокойно. Дидона не желала пить воду из Леты, как не желала и отказываться от своей безответной любви, — но душа Дидоны принадлежала Гадесу, и ей пришлось сделать то, что он приказал. И, как это всегда бывало, чем ближе они подходили к Лете, тем быстрее двигался дух Дидоны. Соблазнительный голос реки зачаровал Дидону, облегчив ей превращение. Но не воспоминания о Дидоне заставляли темного бога замедлять шаг. Дело было в Персефоне. Образ богини преследовал его. Хотя он лишь одно мгновение держал ее в объятиях, он продолжал всем телом ощущать ее атласную кожу... чувствовать сладость ее губ... чуять запах женщины, впитавшийся в него...

И в его ушах продолжал звучать ее смех. Гадес негромко выругался. Что, именно так и выглядит любовь? Неужели ему теперь не избавиться от мыслей о ней?

Смех прозвучал снова. Хорошенько прислушавшись, Гадес остановился. Потом облегченно вздохнул. Смех был не воображаемым. Его доносил со стороны дворца легкий вечерний ветерок. Теперь Гадес различил еще несколько голосов, помимо голоса Персефоны. Рядом с богиней кто-то смеялся, а кто-то напевал. И все женские голоса были нежными и восхитительными. Когда Гадес снова тронулся с места, его шаг уже не был медленным и задумчивым.

Добравшись до второго уровня террас, Гадес окинул взглядом задний фасад дворца. Дневной свет постепенно сменялся вечерним, и мигающие факелы, освещавшие сады, уже вспыхнули, как обычно, и мешали как следует рассмотреть дальние перспективы. Впрочем, Гадес видел, что окна дворца сияют веселым светом, но ему показалось, что на фоне окон покоев Персефоны вырисовываются какие-то силуэты. Он прибавил шагу.

Когда темный бог дошел до ступеней, поднимавшихся на первый ярус садов, он уже был уверен, что слышит плеск воды. Перепрыгивая через три ступеньки, он добежал до террасы, на которой стоял дворец. Здесь подстриженные кустарники и заросли цветов образовывали густой лабиринт, и Гадес не мог увидеть балкон Персефоны. Он обошел затейливо подстриженный участок зеленой изгороди — и застыл, как будто налетев на невидимую стену.

Персефона была обнажена. Она стояла в большой мраморной ванне и выглядела как внезапно ожившая безупречная статуя. Странная мысль забрела в голову Гадеса; он подумал, что теперь-то понимает, почему Пигмалион был так одержим Галатеей. После этого его ум окончательно отказался работать, и темный бог превратился в одно сплошное желание, яростно пылавшее в крови.

Эвридика обливала Персефону водой, а полупрозрачные горничные старательно намыливали тело и волосы богини весны. Богиня хохотала и брызгала на духов водой, а те напевали обольстительную мелодию, которая, правда, то и дело прерывалась взрывами смеха и хихиканьем.