Сказал он это с неожиданным всхлипом, головой поник, не сумел сразу с собой совладать. Кира деликатно отвернулась к иллюминатору, спросила:

— Ну и на чем же его сердце успокоилось?

— А вот уж десять лет он на юге, домик у него, питомник охраняет, какую-то даже научную работу ведет. И, поверь мне, вполне доволен. Да ты сама увидишь.

— Один живет? Без семьи?

— Один, считай. Иногда кто-нибудь из детей к нему приезжает, обыкновенно летом, отдохнуть, места там сказочные. Семей у него, Кира, много было, официальных четыре. Он свои семьи, как свои профессии, не успеют они силы набрать, устояться толком не успеют, он их серпом по ногам. Крушил так, что стон стоял на сто километров. «Не-е, не мое!» Упрется, кровью истечет, а с места его не сдвинешь. Но это раньше, сейчас он не тот, не такой. Ты не напоминай ему про это, он не любит.

— Воля ваша, Тимофей Олегович, но портретик, который вы тут так любовно набросали, не очень-то привлекательный.

— А ты считаешь, девочка, что все в жизни обязательно должно быть привлекательным?

— Не все, но хотя бы частично.

Через час самолет приземлился. Пассажиры выходили и все, как один, задирали головы к небу. Оттуда стекало лучами ослепительное, почти по-летнему знойное солнце. За каких-то три часа из студеной зимы они переместились в иной климат. В начале марта здесь вовсю бушевала весна. Кременцов в своей жаркой дохе первый почувствовал, какую непростительную он дал промашку, и это он-то, опытный путешественник, предусмотрительный и осторожный. Он, выходит, и житейскую сметку утратил, тоже одно из печальных следствий любви. На стоянке такси он уже весь взопрел, как валенок, брошенный с мороза у печки. Кира в легкой шубке, под которой был только тонкий свитерок, казалось, слава богу, не испытывала никаких неудобств, с немым восторгом всматривалась она в открывшиеся глазам роскошные виды. Все вокруг — здание аэропорта, деревья, бетонные плиты, змеящаяся лента шоссе — было так отчетливо и чисто прописано, что Кире показалось, будто жизнерадостный таксист-грузин, спешащий к ним навстречу, ступает не по земле, а по красочному слайду.

— Спасибо! — сказала она, задохнувшись от радости. — Спасибо, что вы меня сюда привезли, Тимофей Олегович!

Таксист помог Кременцову снять доху и уложил ее на переднем сиденье, они с Кирой сели сзади. Тимофей Олегович назвал место, куда надо ехать; водитель, пылко удивившись, спросил, знают ли они, как это далеко.

— Ой, — сказала Кира. — А туда нельзя на автобусе добраться?

Черноглазый, с заманчиво распахнутым воротом рубашки красавец не сводил с нее огненного взгляда.

— Автобус для такой девушки — фуй! — заметил он, брезгливо щелкнув пальцами.

— Поехали! — махнул рукой Кременцов.

Таксист, которого звали Мико, гикнул, дал шпоры стальному коню и пошел мотать удалые километры. На особо крутых виражах, где с одной стороны открывалась бездонная пропасть, а с другой вздымались отвесные скалы, Кира вскрикивала, хватала Кременцова за руку, прижималась к нему доверчиво. Мико поначалу всячески пытался втянуть их в разговор, но, получая односложные ответы, ненадолго загрустил и наконец затянул протяжную песню, хрипло и томно. Кира видела, как шевелятся его толстые, сочные губы, но звуки, казалось, втягивались откуда-то с гор в ветровое стекло. Лучше бы она не вслушивалась.