Гимн и правда оказался привязчивым. Всю дорогу домой он крутился в голове у Емцова, колол его застывшую от паники память. Дальше второй строчки дело не продвигалось. Безостановочное «трам-пам-памканье» наряду с душившей его тревогой, тонкой струной подрагивавшей где-то уже внутри живота, – все это не позволяло Митьке думать о чем-то еще.

У своего подъезда Митька остановился и набрал знакомые цифры на табло домофона. Дел у него дома – вагон. Бабка сейчас в магазин его пошлет, и какое-нибудь лекарство непременно ей понадобится. И как только Пуля с «письмами счастья» угадал? Вчера вечером Емцов пошел на улицу и рассовал вымученные послания по ящикам в соседнем подъезде. И его бабушка начала заметно поправляться. Полная чертовщина! Но все равно хорошо, что помогло.

– Кто? – Плохой динамик искажал голос, стирал интонации. Но все равно это была бабушка.

– Свои! – Митька потянул дверь на себя – сейчас запищит открытый замок, и он войдет.

– Кто это? – В голосе бабушки послышалась тревога, Емцов глянул на экран – может, он квартирой ошибся? Нет, все правильно: тридцать девятая.

– Ба! Это я! – Тревога знакомым уже холодком прошлась по груди, толкнулась в сердце. Ладони у Митьки вспотели.

– Что за хулиганство! – Митька окончательно узнал бабушкин голос. Крайне редко, но она могла быть и вот такой – резкой и чем-то раздраженной.

– Ба! – Митька испугался уже всерьез. – Ты чего?! Это я! Выгляни в окно!

– Я сейчас выйду и уши тебе надеру! – зло бросила бабушка, и домофон отключился.

Митька попятился, взглянул на родные окна. Сюда, во двор, выходили окна кухни и его комнаты. Штора на кухонном окне дернулась. Бабушка придирчиво оглядела двор. Емцов запрыгал, размахивая руками.

– Ба! Привет!

Но бабушка скользнула взглядом по пятачку перед подъездом и, не задержавшись на любимом внуке, подняла глаза. Теперь она смотрела на детскую площадку, на детский сад за ним, и – уже совсем непонятно почему – на далекие высотки.

Митька в последний раз подпрыгнул, и ему показалось, что он не приземлился – настолько легким стало его тело. Или это его душа уже отделяется от тела – от ужаса?

За спиной у бабушки возникла монументальная фигура Леоновой-старшей. Гадалка-то вот знала, куда смотреть! Она бросила на Емцова презрительный взгляд.

Митька бросился к подъезду. Руки его дрожали, кнопки путались.

– Ба! – завопил он, не дождавшись соединения.

– Если ты сейчас же отсюда не уйдешь, я позвоню в полицию! – Бабушка была категорична.

– Гимн! – Митька прижался лицом к холодному железу динамика. – Вспомни гимн! Какая там третья строчка в припеве?

Домофон мерзко зафонил, Митьку передернуло от неприятного скрипа.

– Спой его!

От отчаяния ему захотелось плакать. Он снова посмотрел наверх. В окнах уже никого не было… Брякнула эсэмэска.

«Предками данная мудрость народная», – значилось там. +491…

Пришедшее послание было полным бредом, но почему-то напомнило Митьке о том, как мама его вчера отчитывала.

Емцов пошел прочь, крепко сжимая кулаки. Хотелось драться, хотелось выплеснуть накопившуюся энергию, чтобы кто-то поплатился за поселившийся в его душе страх!

С Юркой они уже разобрались, теперь принялись за него. Андалузской мамашке зачем-то понадобилось, чтобы бабушка не пустила его домой. На улице тепло, он не замерзнет. Дождя нет.