Спустившись вниз, я повернула к входной двери, не обращая внимания на встревоженную миссис Парсон. Я слышала, что Кейн зовет меня, но не реагировала на его голос.

Выскочив наружу, я бросилась к маминой коричневой «Тойоте», которую припарковала на подъездной аллее. Отъезжая, я увидела Кейна, стоящего у входа. Он прыгал и махал мне рукой. Я демонстративно отвернулась и выкатила на тихую улицу, оставив сердце позади.

Несмотря на морозный день, я открыла в машине окно и впустила струю свежего воздуха. Я чувствовала себя так, будто меня душили, и холодный ветер принес желанное облегчение. Я бесцельно колесила по городу, молясь о том, чтобы по мере удаления от Кейна вновь ощутить себя человеком.

Я включила радио. Машину заполнил низкий мелодичный голос ди-джея, и я откинулась на сиденье: мне приятно было слышать посторонний голос. Если хоть немного повезет, то он вытеснит из моего сознания взывающий ко мне голос Кейна.

— А эта старая знакомая песня из золотого фонда под названием «Давай любить друг друга» прозвучит по просьбе Эндрю для Рейчел. Он говорит, что клево провел вчерашний вечер и рад, что наконец собрался с духом и попросил тебя быть его девчонкой, — сказал ди-джей.

Я горько рассмеялась и вырубила радио. Эта насмешка судьбы доконала меня, и я вынуждена была припарковать машину, чтобы собраться. Это же надо было включить радио и услышать, что Эндрю Райс посвящает песню Рейчел Холл! Такое впечатление, что всем в нашей школе наконец стало везти в любви. Всем, кроме меня.

Я положила голову на руль и судорожно вздохнула. Никогда мне отныне не ходить на школьные праздники. Не будет всю ночь свидания на выпускном вечере. Не отправимся вдвоем с Эллен на Новогодний бал. Не обменяемся с Кейном рождественскими подарками и не пойдем кататься на санках. Теперь я буду проходить по коридорам школы Джефферсона — и это будет всего лишь тень меня прежней.

Я стала фантазировать, как раньше времени сдам экзамены и покину школу. Перееду в другой город, найду работу и начну совершенно новую жизнь. Я вообразила, что живу в Нью-Йорке, танцую в каком-нибудь отвратительном музыкальном театрике далеко от Бродвея. Потом я представила свою новую жизнь на Среднем Западе. Я могу уехать куда-нибудь в Небраску и работать в сельском хозяйстве. Или податься в Калифорнию и стать хиппи. Может быть, я даже обрету новое лицо — и буду называть себя Радугой или Лучом Луны.

Наконец я выпрямилась и смахнула слезы с глаз. Как ни крути, а пока еще я была прежней старушкой Делией Бирн. И я была несчастна. Родители, конечно, не разрешат мне покинуть штат или сделать что-нибудь в этом духе. Они вынудят меня влачить жалкое существование, проводя день за днем в одиночестве.

Я включила зажигание и поехала прочь. Не знаю, сколько времени я еще моталась по городу, но внезапно обнаружила себя перед «Тиволи». «Тиволи» был старым кинотеатром, в котором по субботам и воскресеньям показывали классику. Увидев, что в час начинается «Касабланка», я припарковала машину на пустынной стоянке.

«Касабланка» — та самая картина, которую в сентябре мы смотрели вместе с Кейном, сидя каждый у своего телефона. Тогда еще наши чувства были чистые и простые. Если бы я только могла повернуть время вспять, вычеркнув все, что прошло после того наивного вечера!

Когда я покупала билет, женщина в кассе как-то странно посмотрела на меня.

— Фильм начнется не раньше, чем через сорок пять минут, — предупредила она. — Ты можешь прийти попозже.

Я покачала головой, понимая, что мне больше некуда идти. Пустой кинотеатр — как раз самое подходящее место, где можно побыть одной.

— Я подожду, — ответила я, глотая слезы.

— Хорошо, детка, — мягко проговорила женщина.