– Посмотри, что там произошло, Бинти, -сказал Ламберт, – там, в хвосте.

Бинти уже поднялся с пола, а Бэттерсби упирался ногой в основание сиденья летчика и изо всех сил нажимал на штурвал. Лицо его покраснело, как свекла. Вены на лбу вздулись от напряжения.

Штурвал не поддавался, но Бэттерсби и Ламберту все же удалось приостановить его движение назад. Оба они прилагали все свои силы, и Ламберт уже начал сомневаться, удастся ли им вообще отжать его вперед, пока они будут лететь над Северным морем.

Бинти отдернул шторку у штурманского поста. Его сразу же ослепила яркая, неестественно зеленая вспышка. Бинти испуганно перекрестился: уж не в преисподнюю ли они попали? Зеленый свет вспыхнул еще ярче и сразу пропал. Бинти ощупью добрался до сиденья штурмана, но там никого не оказалось. Самолет заполнило дымом. Бинти осторожно направился к хвостовой части и, дойдя до своей турели, увидел в фюзеляже пробоину, через которую прошел бы небольшой автомобиль.

– Боже мой! – пробормотал Бинти. Он ожидал, что ему хоть что-то скажет на это сидящий в турели Джимми Гримм, но, направив вверх луч карманного фонаря, вдруг с ужасом понял, что нижней части тела Джимми не было. Вместо нее он увидел месиво из обломков костей, кропи и внутренностей. В эту массу из труб, которые шли в хвостовую турель, стекало масло. Бинти отвел фонарный луч. К горлу подступила тошнота. Бинти прижался к холодной как лед металлической обшивке фюзеляжа.

Ламберт чувствовал, что педали управления рулем направления не действуют. Значит, хвостовая часть самолета сильно повреждена. Он убрал газ и снизил скорость, чтобы уменьшить напряжение всего корпуса самолета.

Бинти включился в переговорное устройство:

– Флэш, ты на месте? Ответа не последовало.

– Бинти, что там происходит? – спросил Ламберт.

– Джимми убит, командир. Флэш не отвечает.

– А ты разве не можешь пойти и узнать, что с ним?

– Дальше невозможно пройти, командир. Тут полно дыма. Оторвало чуть ли не половину фюзеляжа с одного борта. Хвост едва держится, вот-вот отвалится.

– Кошер, у тебя все в порядке? – спросил Ламберт по переговорному устройству.

Никто не ответил.

– Ты где. Кошер? – еще раз спросил Ламберт. В переговорном устройстве послышалось какое-то бормотание.

– Ты ранен? В ответ опять раздались булькающие звуки. Похо же, что Кошер, как и все раненые, шептал слово «мама».

Ламберту приходилось водить самолет с ранеными и мертвыми. Он уже хорошо знал, что тот, кто не отвечает, или убит, или совсем невредим. Тот же, кто воет благим матом, наверняка легко ранен или поцарапан, ибо тяжелораненые не могли кричать громко и долго. Слабое бормотание, такое, какое издавал сейчас Коэн, обычно было свойственно тем раненым, которым следовало срочно наложить жгут и дать морфий.

– Найди Кошера, Бинти, – приказал Ламберт.

– Я уже нашел его, командир. Придется опуститься пониже, ему необходим кислород.

– Соедини его шланг.

– На нем нет кислородной маски. Она обгорела. Я достал из коробки морфий. Сколько ему впрыснуть из этой ампулы?

– Введи ему половину ампулы в руку. Это уже будет двойная доза.

– В руку трудно, командир. Можно ввести в ногу?

– Можно, Бинти. Дигби, поди помоги Бинти, слышишь?

Бинти попытался сдвинуть Коэна вперед, к прикрепленной над главным лонжероном койке, но Коэн прилип обгоревшей спиной к желобу для сброса фотобомб.