|
И всё же, было что-то естественно яркое и чистое в этой юной леди, с её стройным упругим станом, глазами, насыщенными цветом, с яркими губами, и волосами, собранными в замысловатый жгут. У неё были любопытные сияющие глаза, которые переливались как драгоценные камни, когда она улыбалась, и, хотя она была невысокого роста, она несла свою маленькую головку так, словно была выше остальных. Рэнсому даже показалось, что в ней есть что-то восточное, хотя она и была лишена восточной смуглости. Будь, у неё козочка, она бы сошла за Эсмеральду, пусть Рэнсом и смутно представлял себе, как та должна выглядеть. Верена была одета в светло-коричневую блузку причудливого покроя и жёлтую юбку, подпоясанную широким малиновым кушаком. Янтарное ожерелье, опутывающее шею в два ряда, спадало на её молодую грудь. Следует отметить, что, несмотря на довольно легкомысленный характер её внешности, предстоящее выступление, казалось, носило серьёзный характер. Она сидела спокойно, во всяком случае, оставила в покое свой веер, пока её отец продолжал таинственный процесс погружения её в сон. Рэнсом переживал, не усыпит ли он её окончательно: на несколько минут её глаза были закрыты, и он услышал, как стоящая рядом с ним дама, видимо, знакомая с явлениями этого толка, сказала, что она «уходит». Представление пока не впечатляло, хотя вид неподвижной девушки создавал интригу. Доктор Таррант ни на кого не смотрел, пока настраивал дочь на нужный лад; его взгляд блуждал вокруг карниза, и он скалил зубы воображаемой публике на галёрке.
– Тише, тише, – бормотал он время от времени. – Он придёт, дитя моё! Он придёт, просто позволь ему это сделать. Ты должна позволить духу войти, когда он захочет. На мгновение он вскинул руки, чтобы избавиться от длинных рукавов плаща, которые спадали, скрывая кисти. Рэнсом отмечал про себя все эти незначительные и незаметные для других детали. Он увидел и ожидание на лице кузины, обращенном на юную пророчицу. В нём самом стало нарастать нетерпеливое раздражение, не из-за нравоучительного голоса, который ненадолго замолк, а из-за таинственных пассов Тарранта: они до такой степени возмущали Рэнсома, будто он сам чувствовал прикосновение его рук, которые, казалось, оскорбляли неподвижную девушку. Эти руки заставляли его нервничать, вызывали в нём беспричинную злобу, и он задавался вопросом, имеет ли этот торговец чудесами право на подобные манипуляции с собственной дочерью. Рэнсом почувствовал облегчение, когда Верена встала, отодвинувшись от отца и оставив его в тени, как если бы его часть представления была позади. Она стояла теперь со спокойным лицом и невидящими глазами, серьёзная и сосредоточенная и после небольшого промедления начала говорить. Она начала бессвязно, почти неслышно, как будто говорила во сне, и Рэнсом не мог разобрать ни слова. Всё это казалось ему в высшей степени странным, и он спрашивал себя, что сказала бы доктор Пренс, будь она здесь. – Она просто собирается с мыслями, чтобы сделать доклад. Она выйдет из этого состояния в полном порядке, – сказал низкий голос гипнотизера. Судя по всему, под докладом он понимал что-то своё. Но он оказался прав, и Верена совсем скоро очнулась, словно от сладкого сна, произведшего на неё столь странный эффект. Она вновь начала говорить – сначала медленно и осторожно, как если бы она прислушивалась к словам невидимого суфлёра, шепчущего ей отдельные фразы из-за кулис. Затем вдохновение вернулось к ней, и она полностью отдалась ему. В течение десяти минут, как показалось Рэнсому, хотя, он и потерял всякий счёт времени, публика вместе с миссис Фарриндер и мисс Ченселлор зачарованно внимала каждому её слову. Он пытался подсчитать после, как долго она говорила, и пришёл к выводу, что эта странная, страстная, абсурдная и пленительная речь длилась не менее получаса. Ему было совсем неважно, что именно она говорила, он меньше всего заботился о смысле её слов, понимая только, что вся речь была посвящена доброте и мягкости женщины, попираемой на протяжении многих веков железной пятой мужчины. |
