Дерево было огромным, но еще молодым, не старше сотни лет, и пока не разбрасывало семена. Мощный ствол с темной бугристой корой поддерживал зонтик горизонтальных ветвей, густо усеянных листьями; сквозь эту завесу не пробивались солнечные лучи, и потому под деревом царила прохлада. Вальдес любил здесь сидеть. Перед ним желтела стена казармы, справа от нее торчал нос запрятанного в шахту «Ланселота», а слева виднелись бейри соседей – «Сид», на котором летал Жакоб, и «Джон Ячменное Зерно» Криса Дикинсона. Сюда он и пришел после траурной церемонии, ускользнув от Птурса, который собирался ехать в город, справлять поминки по погибшим. Это была русская традиция, которую Вальдес, наполовину русский, все-таки не понимал. Национальный флюид, побуждавший пить с горя и с радости, улетучился из его души – возможно, развеянный океанскими ветрами или выжженный жарким солнцем тропиков.

    В ветвях огромного дерева возились плуми, крохотные дракончики с радужными крыльями. Кто-то привез их на базу из-за Танского хребта, и здесь, в безопасности и покое, они плодились и размножались. Глядя на них, Вальдес подумал, что в Тане и Шире, на двух других данвейтских базах, тоже прощаются с ушедшими в Пустоту. Покойтесь с миром… Эти слова все еще звучали в ушах, возвращая его к Войне Провала – последней, Четвертой, которая длилась восемь лет. Он прошел ее от начала и до конца, от энсина до коммаидера; дважды горел на подбитом «Риме», вел корабль в темной пропасти, где поджидали боевые модули врага, пилотировал фрегаты и корветы, дрался и побеждал, отступал и бежал… Побеждал чаще, ибо Земля уже сломила мощь врагов – их уже не били, а добивали.

    Ни один фаата, полностью разумный или тхо, не проник на заселенные людьми планеты, не ступил на их почву, не вдохнул их воздух. Живые фаата Вальдесу вообще не попадались, он видел только вспышки плазмы, прах да опаленные обломки их разбитых кораблей. Но было так не всегда. Кро и другие ветераны прежних войн рассказывали о яростных атаках на Роон, Эзат и Т'хар, о сожженных поселениях, заваленных телами колонистов, о схватках с олками, кастой бойцов, не знавших страха смерти. Таких же неукротимых и злобных, как дроми, и больше похожих на роботов, чем на людей… Где они теперь? Сгнили в полях Роона, усеяли костями каменистый Т'хар?..

    Что-то коснулось сознания Вальдеса – не тревожный сигнал, как на прибрежной скале, а отзвук иного чувства, робкого, точно втайне распустившийся цветок. Казалось, его подхватила волна, пологий длинный вал, что катится от австралийских берегов к Перу и Чили, покачивает корабли и рукотворные острова и шелестит в песке коралловых атоллов. Мальчишкой он любил плыть на такой волне – она уносила его в сияющий простор, где были только он да океан, да солнце в безоблачном небе. Мать беспокоилась и посылала за ним дельфинов, отец смеялся, говорил: «Вальдесы в воде не тонут».

    Странное чувство и пробужденные им воспоминания были такими сильными и острыми, будто земной океан и правда вторгся в реальность Данвейта. «Что со мной? – подумалось Вальдесу. – Сегодня утром на скале и здесь… Превращаюсь в телепата?.. Что за чушь!»

    Он повернул голову и увидел Ингу. Вероятно, она была среди купальщиков на пляже и не успела переодеться – или не пожелала. Шла босая, обернув полотенце вокруг пояса, и нагие упругие груди подрагивали на каждом шагу. Солнце било ей в глаза, девушка щурилась, зато Вальдес мог рассмотреть ее от маленьких ступней до светлых растрепанных волос. Над левой грудью, почти у самой шеи, белел аккуратный шрамик, какие остаются после вживления имнлантата.

    – Я тебя искала. – Инга опустилась рядом с ним, сдвинула колени и натянула на них полотенце.