— Тут и думать нечего, на Софье Аркадьевне. Я ее как раз сегодня видела. Но исцелять ее будете вы, это объект не для ученика.

— Ладно, давай вместе. Позовем ее сюда или пойдем к ней?

— Звать ее грех. Потому что каждый шаг дается ей с трудом. Когда я слышу, как хрипит и свистит ее астма, у меня просто сердце сжимается от жалости. Она рядом, во второй лаборатории. Я ее недавно видела. И потом, Ирина Сергеевна, мне кажется, что всю эту фантастическую историю рассказывать никому не надо. Просто вы обнаружили случайно в себе такой редчайший дар целительства, а уж как его объяснять — это дело не ваше.

— А предупреждение о заповедях? Все же знают, по крайней мере у нас в институте, что я человек неверующий.

— Этого ваш дар исцеления требует. И все. В конце концов, вы же ничего ни у кого не требуете. Ни денег, ни вступления в какую-нибудь секту. Наоборот, вы просто предлагаете исцеление. Долг человеколюбия толкает вас.

— Пожалуй, Машуня, ты права. Идем.

Софья Аркадьевна, доктор биологических наук, сидела за своим письменным столом.

— А, митохондрии пожаловали к старухе. Милости просим, детки мои. Как насчет капли коньяка? Знаете, чем я действительно горжусь в жизни? Тем, что никогда не опускалась до пошлого казенного лабораторного спирта. У человека должны быть принципы, хоть какие-нибудь завалящие, но принципы. А лакать лабораторный казенный спирт — это пошло. Да и вообще, на здоровье экономить не полагается. Хотя, судя по мне, этого не скажешь. Если болезни на самом деле от скупости, то я тогда выгляжу настоящей скрягой.

— Поздравляю, дорогая Софья Аркадьевна.

— С чем?

— Как с чем — с высокими принципами. Это такая редкость в наше время. В нашем благословенном отечестве принципы вообще уже записаны в красную книгу, а о высоких принципах и говорить не приходится. Вымерли за ненадобностью.

Софья Аркадьевна, привычным плавным движением, не глядя, извлекла из недр стола наполовину еще полную бутылку армянского коньяка, три рюмки и твердой рукой разлила коньяк по рюмкам.

— Ира, ты у нас многообещающий талант, объясни мне такой парадокс: руки у меня уже изрядно дрожат. Старик Паркинсон нас заметил и, в гроб сходя, благословил. Но стоит мне взять в руку бутылку коньяка или рюмку с оным, и дрожь мгновенно унимается. Как это может быть? Моя гипотеза: предвкушение удовольствия вызывают такую бурю в мозговых нейронах, что сбои в их работе, которые, собственно, и вызывают дрожание, легко подавляются этой бурей.

— Браво, Софья Аркадьевна. Пишите статью в «Нейчур». Если вам трудно, давайте я вам ее перепечатаю, и даже пошлю по Интернету.

— Да ну его, «Нейчур», к черту. Я уже раз пять готовилась поразить научный мир блеском своих гипотез, но пока искала жалкие деньги на какие-то жалкие эксперименты, чтобы проверить их, какая-нибудь дрянь из Гарварда, Йейла, МИТа или откуда-нибудь еще уже успевала опубликовать нечто похожее. Впрочем, истинный гений в аплодисментах не нуждается. Давайте по второй: за напускную скромность, маскирующую подлинную гордыню.

Биологи рассмеялись и выпили.

— Софья Аркадьевна, а как вы себя чувствуете? — спросила Ирина Сергеевна.

— Как тебе сказать, детка. Как истинно русский человек, поделиться своими болячками я готова всегда. Мы же народ добрый и сердечный. Не то что западники, у которых на все случаи жизни заготовлена улыбка-полуфабрикат: все прекрасно. А если коротко — хуже некуда. Роскошный букет из астмы, сердечной недостаточности, двадцати килограммов лишнего веса, варикоз плюс всякая мелочь вроде песка в почках и ослабевшего мочевого пузыря. Если бы при нашей академической поликлинике была кунсткамера, а у нее был бы в достаточном количестве спирт, который бы не вылакивали грузчики еще на дальних подступах к ней, они бы заспиртовали меня как редкий образчик на редкость гармонично больного человека.