– Что именно?

Две медсестры прошли мимо, подталкивая каталку. На ней угадывалось чье‑то прикрытое пледом тело с подключенной к нему капельницей.

– Все это – твоя вина.

Сибилла скрестила руки на груди.

– Как легко ты меня судишь, – бросила она, принимая вызов дочери.

Диана снова повысила голос:

– Ты никогда не задавалась вопросом: как я оказалась в столь плачевном состоянии? Из‑за чего моя жизнь пошла прахом?

– Ну что ты, конечно нет! – с иронией ответила Сибилла. – Я пятнадцать лет наблюдаю, как моя дочь погружается в бездну, и только посмеиваюсь. А на прием ко всем парижским психологам я ее вожу, чтобы соблюсти приличия. Стараюсь разговорить, пробить кокон молчания – всего лишь для очистки совести. – Она перешла на крик: – Я целую вечность мучительно пытаюсь понять, в чем твоя проблема. Как ты смеешь упрекать меня?

Диана издала горький смешок:

– Все та же соломинка в чужом глазу…

– О чем ты?

– Это камень в твой огород.

Они снова замолчали. В темноте тихо шелестела листва. Сибилла нервно поправляла ладонью волосы.

– Ты слишком далеко зашла, моя дорогая, – жестким тоном произнесла она. – Будь любезна объясниться.

У Дианы закружилась голова. Сейчас ее прошлое наконец‑то выплывет на свет божий.

– Я нахожусь в таком состоянии из‑за тебя, – выдохнула она. – Из‑за твоего эгоизма и полного равнодушия ко всему, что не касается тебя лично…

– Как ты можешь бросаться подобными обвинениями? Я воспитала тебя одна и…

– Я говорю о твоей истинной сущности, а не о той роли, что ты играешь на публике.

– Да что ты знаешь о моей, как ты выразилась, «истинной сущности»?

Диане казалось, что она идет по раскаленной проволоке.

– Я могу доказать свои слова…

Стоп. Сигнал опасности. Голос Сибиллы дрогнул:

– До… доказать? Как доказать?

Диана перевела дыхание и заговорила – медленно, чеканя каждый слог:

– Свадьба Изабель Ибер, июнь восемьдесят третьего. Тогда‑то все и случилось.

– Я ничего не понимаю. О чем ты говоришь?

– А ты не помнишь? Ничего удивительного. Мы целый месяц готовились, только о том и говорили, но не успели прийти, как ты куда‑то исчезла. Оставила меня одну, в моем дурацком девичьем платье, в дурацких девичьих туфельках, с дурацкими девичьими иллюзиями.

Сибилла выглядела изумленной:

– Я едва помню ту историю…

Внутри у Дианы что‑то сломалось. Она почувствовала подступающие к глазам слезы, но справилась с собой:

– Ты бросила меня, мама. Ушла с каким‑то мужиком…

– С Шарлем. Мы в тот вечер познакомились. – Сибилла снова повысила голос: – По‑твоему, я должна была вечно жертвовать ради тебя своей личной жизнью?

Диана упрямо повторила:

– Ты меня бросила. Просто‑напросто бросила! Мгновение Сибилла пребывала в нерешительности, потом подошла, раскрыв дочери объятия.

– Послушай… – произнесла она совсем другим тоном. – Прости, если я тогда тебя обидела. Я…

Диана резко отпрянула назад:

– Не прикасайся ко мне. Никто не смеет меня трогать.

В это мгновение она поняла, что ни за что на свете не расскажет матери правду, и приказала:

– Забудь все, что я говорила.

Она чувствовала себя твердой как сталь, окруженной силовым защитным полем. Это была единственная польза, которую она извлекла из случившейся с ней трагедии: печаль и страх сублимировались в ледяную ярость и самообладание.