– Как наш милый пациент? Ухудшение здоровья не наблюдается? – пошутил я, прикрыв за собой дверь номера.

Но Карат почему то юмора не понял:

– Нет, Евгений Михалыч. Я его даже пальцем не трогал. Тихо лежит, не выступает.

– Вот и ладушки. – Я присел на край дивана и вынул блокнот. – Гришуня, я тут набросал текст твоего заявления в органы. Давай ка перепиши своей рукой. Карат, раздобудь пару листиков бумаги. У Петровича должны быть.

– Но ведь это грозит мне крупными неприятностями, – завыкобенивался мэтр, пробежав глазами мою писанину.

– Возможно, – не стал я отрицать. – Но лишь где то в будущем, да и то не точно. А я тут, рядышком... Ну, коли гипотетической опасности ты предпочитаешь реальную, придется Цыпу кликнуть. Может, он для тебя по дружбе самую красивую и новенькую швабру подберет.

– Да я же не отказываюсь, – проявил благоразумие Гришка, беря у Карата принесенные тем чистые форматные листы.

Приземлившись за столом, мэтр занялся перепиской, выводя буквы так старательно, будто школьник на контрольной по правописанию.

– Вот и ладушки, – поощрительно улыбнулся я бывшему шнырю, пряча результат его работы в карман. – Запомнил, что начеркал? Учти – возможно, тебе это все устно повторить придется. Ну, отдыхайте дальше, ребята. Карат, закажи для больного бутылочку «Перцовки». От простуды и апатии она преотлично помогает. Счастливо оставаться.

5

Утром поднялся только благодаря громко разорявшемуся на ночном столике будильнику. Перекрыв его луженую глотку выключателем, похвалил себя за предусмотрительность. Если б у меня был не электрический вечный звонок, а простой и краткий механический – вполне мог не услышать и проспать. Накануне вечером допоздна засиделся с опером Ининым за его любимым коньяком.

Нарождавшийся день обещал быть безоблачным и теплым. Но я все же надел куртку. Необходимость – ничего не поделаешь.

Городской автотранспорт еще не успел нахально испохабить атмосферу выхлопами бензиновых газов, и я буквально упивался пряными запахами акации и цветущей сирени по дороге в парк. Он был безлюден. Для мамаш, выгуливавших своих детенышей, еще рано, а для владельцев собак уже поздно. Многочисленная же армия бомжей, видимо, благоразумно отсиживалась в любимых теплотрассах и на чердаках – для ночевок под открытым небом явно пока еще не климат.

Я устроился на давно облюбованной скамейке, с трех сторон надежно защищенной густыми кустами акации. Ждать не пришлось. Кожевников оказался на удивление пунктуален. Как и вчера, он был в штатском.

– Привет, Монах, – фамильярно ухмыльнулся младший лейтенант, усаживаясь рядом. – Как спалось? Похоже, кошмары замучили? Немудрено. Баланду хлебать по новой никому не хочется. Угадал?

– В цвет, начальник. Потому и пришел.

– Бумажки свои принес? Ты обещал восемь...

– Ясное дело, – поспешил перебить я. – Как и договорились, все восемь штук отдаю в твою личную пользу. Для хорошего человека ничего не жалко. Глядишь, купишь за них новую звездочку на погоны. Надеюсь, теперь могу спать опять спокойно? Прекратишь, наконец, на меня давить и руоповцев науськивать?

– Ладно, разговорился ты что то не в меру, – посуровел опер. – Сначала поглядим, что ты там принес. Может, овчинка и выделки то не стоит.

– Останешься доволен, начальник, – заверил я. – Отступной – пальчики оближешь. В рублях на сорок «лимонов» потянет.

– Бедновато, – пренебрежительно усмехнулся Кожевников. – Мелочевка. Разве это отступной? Хороший карманник за неделю больше делает.