– Нет, – поморщился Тенгиз. – Даже опытная шлюха не смогла бы. Целый замшевый мешочек. Сто восемьдесят девять ограненных изумрудов...

– Что надумал, Грин? – Я сунул ему в рот сигарету и дал прикурить от зажигалки. – Стань напоследок честным – верни чужое. Тебе это зачтется. Мною, по крайней мере. Уйдешь легко и без боли.

– Не покатит! – отрицательно мотнул головой лагерный приятель. – Согласен отдать только лично господину Баграмяну. Взамен на гарантию моей жизни.

– Не будь наивным! – попытался я немного его отрезвить. – Кто ж тебе Карасюка простит, глупыш?! Про покушение на меня даже не упоминаю. Я то лично совсем не злопамятный! Как и все истинные интеллигенты. Тем более в третьем поколении.

– Да кто он такой, чтоб за него предъявлять?! – затараторил, распаляясь, Грин. – Карасюк не из наших был! Не блатной! Ни разу даже не сидел! Завхозишко с литературным бзиком – в «Вечерке» всем журналистам жопу лизал, чтоб хоть иногда печатали его глупую муть! Шизофреник по жизни!

– Ты еще про его жену из скромности запамятовал, – усмехнулся я.

Странно все же – до чего некоторые люди за жизнь держатся! А ведь на том свете наверняка интереснее и лучше. По крайней мере, хочется так думать.

– А о Тамарке и говорить нечего! – заявил Грин. – Сучка по жизни! Со всеми подряд спала! Потому и детей не было! Димка больше у себя в академии находился, чем дома. Подвал для него милее стал, чем трехкомнатная квартира! Гадом буду!

– Не обольщайся – уже давно им стал! – заметил я, поднимаясь из кресла. – Надоел ты мне, браток. Тенгиз, пойдем на кухню кофейку попьем. А с клиентом Цыпа пусть беседует. Ему в кайф базары по душам.

– Нет, я останусь, – буркнул племянник шефа контрабандистов.

Видно, опасался, что Цыпа может и утаить полученную информацию о камушках.

Я давно уже зафиксировал сей знаменательный факт: южане делятся на две, диаметрально противоположные, категории. Одни доверчивы и беспечны до натуральной дурости, а другие подозрительны и осторожны до полного неприличия.

– Ладушки! Желаю хорошо повеселиться! – Я ушел на кухню и прикрыл за собою дверь.

Никакого удовольствия от Цыпиной «работы» я ни разу не испытывал. Каждому свое.

Кухня была довольно просторной и ухоженной. Даже ковром аккуратно застелена. Успокаивающих зеленых тонов. Старательно берег, оказывается, свои нервы Грин. Ну, сейчас они ему весьма понадобятся. Все до последней клетки. И то навряд ли он долго сможет выдержать Цыпино «собеседование».

Я отыскал в настенном шкафчике банку растворимого боливийского кофе и поставил турку с водой на зажженную газовую плиту. Чтоб не возиться с перчатками, намотал на руку кухонное полотенце. А если совсем уж честно – просто перчатки в «бардачке» «мерса» забыл. Ну, и ничего особенного. Не окажись вдруг полотенца, воспользовался бы личным носовым платком. Он то всегда при мне. Так что, по любому, свои отпечатки я бы ментам в подарок не оставил.

– Евген! – призывно донесся из гостиной ликующий голос Цыпы.

В комнате царило оживление. По довольной морде соратника я понял, что его старания дали позитивный результат.

– Глянь, Евген! – Цыпа торжествующе указал на лужицу перед креслом Грина.

– Ну и что? – поморщился я. – Саданул в печень – его и стошнило. И чему тут радоваться?

– Ты внимательно глянь! Изумрудами блюет, козел!

И верно. Около дюжины зеленых камушков, каждый величиной с добрую горошину, бесхозяйственно валялись на запачканном ковре. Он тоже был густотравяного цвета, поэтому я не сразу и заметил их.