Пьеса была на тему охраны природы. Главный герой, которого играл я, обламывает дерево, чтобы сделать удочки. За этим постыдным занятием меня застает старичок, профессор биологии.

Только по глазам в согбенном служителе науки с почтенными накладными седыми космами и ватной бородой можно было распознать Лешку. Профессор рассказывает моему герою об огромной пользе деревьев и своей чувствительной лекцией чуть ли не доводит провинившегося любителя рыбалки до слез. Полный раскаяния, я организую ребят со своего двора, и они проводят массовый субботник по благоустройству улицы. Сажают где-то "выбитые" саженцы тополей, поливают их из детских ведерок. Завершает этот героический поступок полная энтузиазма бодрая песенка.

Под жидкие хлопки зрителей я спрыгнул со сцены и подошел к Гришке Бойко. Тот сидел нахохлившийся и хмурый. Лицо неподвижно-каменное. Непослушная прядка волос на макушке смешно торчала, как осуждающе поднятый палец.

— Поаплодируй хоть для приличия, — не сдержал я насмешки. — Другие-то вон сознательные — хлопают.

— Это они от радости, что вы, наконец, закончили свою бодягу, — не улыбнувшись, сказал Гришка, что-то пристально рассматривая на опустевшей сцене.

Появился сияющий Лешка.

— Постановка имеет потрясающий успех! — сообщил он азартно, выдвинув правое плечо вперед. — Даже не ожидал.

— Ты так думаешь? — усомнился я, недоверчиво вглядываясь в лица поспешно расходившихся немногочисленных зрителей.

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я дорожу мнением этих двоечников и маменькиных сыночков, ничего не смыслящих в настоящем искусстве? — ухмыльнулся Лешка, проследив этот испытующий взгляд. — Мария Львовна одобрила — вот что достойно внимания и важно. Глупец тот, кто хочет понравиться стаду, а не пастуху.

— Пастуху понравились и эти ветки? — спросил Гришка, указывая на кучу тополиных веток на сцене, которые в пьесе играли роль саженцев. — Сколько деревьев ободрали!

Режиссер не смутился:

— Это из школьного парка. Пустяки. Там столько тополей, что отсутствие дюжины веток даже незаметно. И не зыркай на меня своими черными гипнозными виноградинами — не испугаюсь. Есть разрешение завуча. Она, в отличие от дураков-чистоплюев вроде тебя, понимает, что искусство всегда требует жертв.

— Убивая, проповедуешь человеколюбие?!

— Ха! Твое сравнение хромает на оба копыта!

— Это ты у меня сейчас захромаешь!

Сдерживая улыбку, я наблюдал, как уязвленный режиссер и непримиримый мушкетер ели друг друга глазами, явно готовые сцепиться в яростном клубке.

— Ладно, ладно, — опасливо отступая, пробормотал Лешка. — Дебаты ни к чему. Болтай что хочешь. — Уходя, все же не удержался: — Разве кто-нибудь в силах запретить моське лаять на слона? Мосек охотно и легко выдвигают, так как и задвинуть их значительно легче, чем, например, слона. Но диалектика жизни такова, что слоны, даже "задвинутые", видны гораздо лучше "выдвинутых" мосек!

Довольный каламбуром, Лешка грохнул так дверью, словно приклеивал под сей пламенной речью жирный восклицательный знак, который по совместительству был также и последней точкой над "и".

Я дотронулся до плеча штурмана:

— К Владимиру Петровичу не передумал идти?

Гришка сунул побелевшие кулаки в карманы брюк, пружинисто выпрямился. Сейчас он походил на задиристого воробья.

— Идем! — коротко выдохнул он.

На улице зашагал быстро, успокаиваясь.