Я посчитал ниже своего достоинства разжевывать нахалу в белом халате, что это совсем не я мнительный, а Рафаил Вазгенович, который, даже будучи "африканским буйволом", хавает лекарства, словно хроник какой-то. К тому же, это выглядело бы с моей стороны как ябедничество и попытка оправдаться. Бог с ним, с шизанутым соседом. Каждая психика имеет право на любое, понравившееся нервам, отклонение. Свобода личности дороже и порядка, и угрозы сумасшествия. У меня тоже имеются сильно странные "пунктики". Взять, к примеру, мое литературное творчество хотя бы.

Исходя из перечисленных соображений, я оперативно влез в свои шорты, накинул на плечи футболку и без лишних слов покинул кабинет, не удостоив главврача даже взглядом.

При здешней всеобщей праздной жизни я невольно стал завзятым сибаритом, я привык спать не только ночью, но и днем. Мне послеобеденный "тихий час", впрочем, нравился, так как слегка напоминал благословенное детство в лагере. Пионерском, я имею в виду, ясно.

Но сегодня заснуть почему-то никак не получалось — ворочался с боку на бок под простыней, как непоседливый покойник в морге. Пришедшее на ум данное неуместное сравнение отбило сон окончательно и бесповоротно. Все-таки богатое творческое воображение имеет, в натуре, и свои крупные минусы. Негативно-непредсказуемые последствия, то бишь.

Сбросив с себя злосчастную простыню, я спрыгнул с кровати и прошлепал к холодильнику. Нахальство какое! Все пиво уже закончилось, хотя я только вчера покупал целую коробку баночного. Вечный закон подлости — беда одна не ходит. Мало того, что сна в наличии нет, так, оказывается, еще и пива!

Можно, конечно, у Романа Борисовича разжиться грузинским винцом — у него постоянно приличный запасец имеется, как мне было хорошо известно. Правда, сосед в настоящее время скорее всего отсутствует, без устали рыская по Одессе в поисках оригинальных сувениров для многочисленных родственников. Впрочем, накрайняк, могу воспользоваться его холодильником и без разрешения. Как мужик мужика он меня должен понять. Да и не на халяву я позаимствую бутылку-другую, а чисто взаимообразно. Вечерком верну с благодарностью и процентами.

Благополучно успокоив таким образом свою нежно-сверхчувствительную совесть, я с легким сердцем отправился в набег на алкогольные запасы земляка.

Пройдя по лоджии до номера соседа, глянул через стеклянную дверь внутрь помещения. Ха, вот ведь умора! По ходу Роман Борисович тоже нынче не остался равнодушен к богу Бахусу, изрядно приложившись к его источнику. Это ж сколько надо винишка вылакать, чтоб заснуть прямо в кресле перед столом.

Отворив дверь, я вошел в комнату. Решив Романа Борисовича по пустякам не тревожить, будить его не стал. Уже взявшись за ручку холодильника, я вдруг обратил внимание на два подозрительных момента: во-первых, в помещении было необычайно тихо, а во-вторых, на столе перед спящим не стояло ни одной бутылки. Только графин с водой.

Оставив холодильник в покое, я вернулся к столу и склонился над земляком. Мои худшие опасения тут же подтвердились — пульс на шейной артерии Романа Борисовича не прощупывался. Приподняв его теплое еще веко, я окончательно убедился, что он мертв. Смерть меняет — скрючившаяся в кресле фигура вроде как даже похудела.

Валявшийся на полу разбитый стакан и еле уловимый запах горького миндаля из распахнутого рта соседа мне все объяснили. Роман Борисович отравился — или был отравлен — цианидом.

По всей видимости, кто-то из двух находился в этот момент рядом — либо мой ангел-хранитель, либо дружище воровской фарт, так как я совершенно непроизвольно заглянул под стол.

На желтом ковре у деревянной ножки стола лежала стеклянная трубочка с полиэтиленовой пробкой. Подняв и осмотрев находку, я почти без риска мог поклясться, что это та самая пробирка, что находилась в кармане пиджака Рафаила Вазгеновича.