|
Наконец Петр Александрович Миусов окончательно почувствовал себя униженным и опозоренным. - В происшедшем скандале мы все виноваты! - горячо проговорил он, - но я всё же ведь не предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело... Это надо кончить сейчас же! Ваше преподобие, поверьте, что я всех обнаруженных здесь подробностей в точности не знал, не хотел им верить и только теперь в первый раз узнаю... Отец ревнует сына к скверного поведения женщине и сам с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю всем, что обманут не меньше других... - Дмитрий Федорович! - завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор Павлович, - если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! через платок! - кончил он, топая обеими ногами. Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших, минуты, когда они до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себе: "ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту гнева". Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на отца: - Я думал... я думал, - как-то тихо и сдержанно проговорил он, - что приеду на родину с ангелом души моей, невестою моей, чтобы лелеять его старость, а вижу лишь развратного сладострастника и подлейшего комедианта! - На дуэль! - завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгаясь с каждым словом слюной. - А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что может быть во всем вашем роде нет и не было выше и честнее, - слышите, честнее - женщины, как эта по-вашему тварь, как вы осмелились сейчас назвать ее! А вы, Дмитрий Федорович, на эту же "тварь" вашу невесту променяли, стало быть сами присудили, что и невеста ваша подошвы ее не стоит, вот какова эта тварь! - Стыдно! - вырвалось вдруг у отца Иосифа. - Стыдно и позорно! - своим отроческим голосом, дрожащим от волнения, и весь покраснев, крикнул вдруг Калганов, всё время молчавший. - Зачем живет такой человек! - глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, - нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю, - оглядел он всех, указывая на старика рукой. Он говорил медленно и мерно. - Слышите ли, слышите ли вы, монахи, отцеубийцу, - набросился Федор Павлович на отца Иосифа. - Вот ответ на ваше "стыдно"! Что стыдно? Эта "тварь", эта "скверного поведения женщина" может быть святее вас самих, господа спасающиеся иеромонахи! Она может быть в юности пала, заеденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христос простил... - Христос не за такую любовь простил... - вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа. - Нет, за такую, за эту самую, монахи, за эту! Вы здесь на капусте спасаетесь и думаете, что праведники! Пискариков кушаете, в день по пискарику, и думаете пискариками бога купить! - Невозможно, невозможно! - слышалось в кельи со всех сторон. Но вся эта дошедшая до безобразия сцена прекратилась самым неожиданным образом. Вдруг поднялся с места старец. Совсем почти потерявшийся от страха за него и за всех, Алеша успел однако поддержать его за руку. Старец шагнул по направлению к Дмитрию Федоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился пред ним на колени. |
