|
- А бог и бессмертие? - И бог и бессмертие. В боге и бессмертие. - Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть бог или нет? Я в последний раз! - Ив последний раз нет. - Кто же смеется над людьми, Иван? - Чорт, должно быть, - усмехнулся Иван Федорович. - А чорт есть? - Нет, и чорта нет. - Жаль. Чорт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал бога! Повесить его мало на горькой осине. - Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали бога. - Не было бы? Это без бога-то? - Да. И коньячку бы не было. А коньяк всё-таки у вас взять придется. - Постой, постой, постой, милый, еще одну рюмочку. Я Алешу оскорбил. Ты не сердишься, Алексей? Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик! - Нет, не сержусь. Я ваши мысли знаю. Сердце у вас лучше головы. - У меня-то сердце лучше головы? Господи, да еще кто это говорит? Иван, любишь ты Алешку? - Люблю. - Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) - Слушай, Алеша, я старцу твоему давеча грубость сделал. Но я был в волнении. А ведь в старце этом есть остроумие, как ты думаешь, Иван? - Пожалуй что и есть. - Есть. есть, il y a du Piron la-dedans. Это иезуит, русский то-есть. Как у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что надо представляться... святыню на себя натягивать. - Да ведь он же верует в бога. - Ни на грош. А ты не знал? Да он всем говорит это сам, то-есть не всем, а всем умным людям, которые приезжают. Губернатору Шульцу он прямо отрезал: credo, да не знаю во что. - Неужто? - Именно так. Но я его уважаю. Есть в нем что-то Мефистофельское или лучше из Героя нашего времени... Арбенин, али как там... то-есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся, аль за жену, если бы к нему исповедываться пошла. Знаешь, как начнет рассказывать... Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да с ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину, так мы животики надорвали... Особенно как одну расслабленную излечил. "Если бы ноги не болели, я бы вам, говорит, протанцовал один танец". А, каков? "Наафонил я, говорит, на своем веку не мало". Он у Демидова купца шестьдесят тысяч тяпнул. - Как, украл? - Тот ему как доброму человеку привез: "сохрани, брат, у меня на-завтра обыск". А тот и сохранил. "Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал". Я ему говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не подлец, а я широк... А впрочем это не он... Это другой. Я про другого сбился... и не замечаю. Ну, вот еще, рюмочку и довольно; убери бутылку, Иван. Я врал, отчего ты не остановил меня, Иван... и не сказал, что вру? - Я знал, что вы сами остановитесь. - Врешь, это ты по злобе на меня, по единственной злобе. Ты меня презираешь. Ты приехал ко мне и меня в доме моем презираешь. - Я и уеду; вас коньяк разбирает. - Я тебя просил Христом-богом в Чермашню съездить... на день, на два, а ты не едешь. |
