После полудня появились МиГи. Был жаркий безветренный день, мы сидели на веранде позади дома, ожидая, когда солнце начнет садиться и подует вечерний ветер. Мы не слышали, как они приблизились, они и шум их моторов возникли в воздухе одновременно. Их было три, они летели низко, на высоте примерно в сто футов. Звук рвал нервы, бил по ушам, выводил из себя, его можно было пощупать. Мы видели их долю секунды. Потом они исчезли, потерялись из виду где-то над лесом, грохочущее эхо их рева окружало нас со всех сторон. Илидео приказал нам войти в дом.

Самолеты появились снова, теперь они шли медленнее и на большей высоте. На этот раз я ясно увидела их: серебристые МиГи с каплеобразными баками под крыльями. Они зашли на вираж, сделали еще один круг над нами и улетели.

Илидео сказал, что они нарочно летают так низко. Звук заставляет людей, особенно детей, инстинктивно выбегать из домов. В этом районе много брошенных деревень, объяснил он, и летчики не хотят тратить бомбы или снаряды на пустые дома.

Остаток дня мы просидели в помещении, боясь выходить наружу. Если бы МиГи приблизились с другой стороны, пилоты могли бы увидеть нас, лежащих на веранде в ожидании сумерек. Я подумала об Усмане и спросила себя, участвовал ли он в этом полете. Что, если бы я выскочила наружу, помахала ему рукой. Меня пробрала дрожь, я почувствовала себя несчастной. Впервые «работа» Усмана предстала передо мной в своей жестокой реальности.

В комнату вошел Ян. С каждым днем он оживлялся, становился активнее. Он сказал, что разговаривал с Илидео и остальными. И ему ясно, что они участвуют в какой-то вымышленной войне. Они рассуждают так, словно опорная территория ЮНАМО неуязвима и неприступна.

— Они не имеют представления о том, что происходит, — сказал он почти с негодованием в голосе. — Они толкуют о фронте, но никакого фронта не существует. Есть несколько сотен людей, которые тащатся по дороге в город и ждут, попытается их кто-нибудь остановить или нет. Это трагично.

Он понизил голос. «Хоуп, я думаю, нам надо сматываться отсюда».

— Я так не думаю.

— Послушайте, все, что говорил Амилькар: вернуть нас, когда он переедет через линию фронта, отправить самолетом в Того, — все это чистые фантазии. Мы просто можем ночью отсюда сбежать. Федеральная армия на пороге… Нам нужно будет пойти по тому шоссе, которое ведет на юг. Мы наверняка на них наткнемся.

— Я не пойду ни по какому шоссе.

— Ну и что же будет, как вы думаете?

— Мы будем ждать, когда Амилькар вернется.

Он обвел глазами комнату, упершись руками в бедра, улыбкой показывая, что терпение у него вот-вот лопнет.

— Вы что, всерьез и на самом деле думаете, что он вернется? — Он уставился на меня с видом крайнего, преувеличенного недоверия: брови подняты, рот открыт. Болячка у него на щеке затянулась коркой, бесцветная борода отросла, стала мягче.

— Разумеется, он вернется. Это же его команда.

— Я вижу, вы их стоите. Боже правый! — Он покачал головой, хихикнул. Испытующе посмотрел на меня. — Неисправимая Хоуп. Я и забыл, с кем имею дело.

Я прислонилась к стене, закрыла глаза и стала обмахивать лицо, как веером, картонной крышкой от какой-то коробки.

В тот день в миссионерской школе было очень жарко, солнце придавливало к земле асбестовую крышу, томило, как в кастрюле, воздух внутри. Я подумала, не обрезать ли джинсы, чтобы получились шорты, но поняла, что потом об этом пожалею: важно, чтобы ноги были защищены, а час или два относительного комфорта — это дело десятое.

Я бродила по школе, из одной душной комнаты в другую, дожидаясь наступления темноты. Я пыталась найти место, где будет немного полегче, и думала, что само мое движение в застоявшемся воздухе создаст какую-то иллюзию ветерка.