Трэвис домчался до восьмого этажа, опережая Пэйдж всего на одну ступеньку. Тоннель, проложенный среди переплетения проводов, расходился в пяти направлениях. Он не знал, куда надо поворачивать, чтобы выйти к окну над рекой, а она знала. Теперь они поменялись местами, и Трэвис, сгибаясь в низком проходе, следовал за Пэйдж. С лестницы продолжал доноситься топот, но направления по-прежнему было не определить.

Они углубились в тоннель футов на тридцать, когда в наушниках зазвучал голос:

— Это Хаслетт. Только что добрался до главного выхода. Мне кажется, лучше вернуть людей на позиции.

Пэйдж замерла, и Трэвис от неожиданности чуть не налетел на нее. Топот с лестницы больше не доносился.

Совладав с собой, Пэйдж заговорила:

— Всем доложить обстановку. Ощущаете ли какое-либо воздействие?

Бойцы один за другим спокойно отчитались о выполнении приказа, и, хотя система коммуникации отсекла Трэвиса от большинства рапортов, услышанное позволяло понять, что у них все в порядке.

Пэйдж повернулась в тоннеле лицом к нему. Выглядела она так же, как чувствовал себя он: совершенно сбитой с толку.

— Может быть, он воздействует на меньшем расстоянии? — предположила она вслух.

— Нет, — прозвучал в наушниках голос Хаслетта. — Я думаю, наоборот, на гораздо большем. Думаю, мишенями стали мы все — так же, как и вы.

— О чем это вы? — спросила Пэйдж.

— Выгляните в окно, — ответил Хаслетт. — Всем расчетам занять прежние позиции, быстро! Прошу прощения, мисс Кэмпбелл, но я вынужден отменить ваш приказ.

Лестничная клетка снова наполнилась топотом: теперь люди явно бежали вверх.

Встретившись на миг взглядом с Трэвисом, Пэйдж повернулась и стремглав преодолела последние сорок футов до угла, где из одного окна можно было посмотреть за реку, а из другого на город. Трэвис, едва остановившись у нее за спиной, уже увидел, что происходит. Пэйдж молчала. У нее просто не было слов.

Фонари и свечи больше не освещали окна домов, потому что их обладатели, сколько мог видеть глаз, высыпали на улицы и, подсвечивая снизу туман, мчались по направлению к Театерштрассе, 7. Это происходило повсюду. Ехавшие по находившейся в двух милях Е-41 машины, судя по свету фар, тоже развернулись и на полной скорости устремились туда же.

Стих V

Октябрьская ночь 1992 года

Ни мистер, ни миссис Чейз больше не напрягаются, пытаясь освободиться из пут. Похоже, они смирились с тем, что должно с ними случиться, и за это Трэвис ненавидит их еще больше. Он хочет, чтобы они были напуганы, как, нет сомнений, была вне себя от ужаса перед смертью Эмили.

Ставни окаймляются безумными синими и красными вспышками: под окнами стоят машины полиции. Но попыток проникнуть внутрь пока не предпринималось. За прошедшие десять минут они то и дело гундосили в мегафон. Трижды, по полминуты или около того, надрывался телефон, но Трэвис не обращал на это внимания.

И не разговаривал с родителями.

Все так просто: он хочет, чтобы они сидели и дожидались смерти.

Он хочет, чтобы они прочувствовали, каково было Эмили. Причем хочет, чтобы это продолжалось как можно дольше. А потом он убьет их. Последним, что они услышат, будет топот сапог полицейского спецназа по каменному полу в холле. Скорее всего, это будет последним, что услышит и сам Трэвис; вот и прекрасно. Ну а если уцелеет и проведет остаток жизни в тюрьме, тоже нормально, потому как он того заслуживает. В любом случае в ближайшие четверть часа все причастные к гибели Эмили в полной мере получат по заслугам. Правосудие свершится прямо в этой комнате.

Эмили, конечно, заслуживает большего. Она заслуживает того, чтобы быть живой, милой двадцатичетырехлетней девушкой, которую ждет счастливое исполнение простых человеческих желаний: дом, дети, пара кошек, мурлычущих в лучах солнца, развалившись в гостиной на ковре.